Книга Генеральный папа, страница 50 – Алёна Амурская, Ника Лето

— Мам? — шепчу я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Мамочка, что случилось? Вы заболели? Где папа?

Мама открывает рот, пытается что-то сказать, но у неё вырывается только сдавленный всхлип. Она прикрывает рот рукой, в которой зажата салфетка, и я вижу, как её руки дрожат.

— Анечка... — наконец выдыхает она. — Аня, папу посадить хотят.

Эти слова падают в тишину ванной. Я застываю.

— Что? — переспрашиваю я, потому что, наверное, ослышалась.

Потому что такого просто не может быть!

— Папу посадить хотят, — повторяет мама. — Господи, доченька, я не знаю, что нам делать. Нам конец. Мы пропали, Анечка.

Я опускаюсь на край мраморной ванны, потому что ноги вдруг становятся ватными, они не держат меня, и если я сейчас не сяду — просто рухну на холодный пол.

— Как посадить? — шепчу я, и губы не слушаются, слова выходят какими-то деревянными. — За что? Мам, объясни толком!

Мама делает глубокий, судорожный вдох, вытирает лицо салфеткой, но слёзы продолжают течь. Я вижу, как она пытается взять себя в руки, как учила меня когда-то: «Сядь ровно, выпей воды, дыши глубоко». Но у неё не получается. Она рассыпается на глазах.

— За кражу, Ань, — наконец говорит она. — За недостачу в особо крупных размерах.

Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Папа? Мой папа, который возвращал забытые кем-то инструменты на стройку, потому что «вещь-то хорошая, чужая, как же я так»? Мой папа, который даже в магазине переживает, если ему дали лишнюю сдачу, и всегда возвращает? Мой папа — и кража?

— Мам, это ошибка, — говорю я твёрдо. — Это какая-то ошибка. Папа не мог украсть.

— Да, Анечка, ты же знаешь папу, — всхлипывает мама, и в её голосе столько боли, что у меня сердце разрывается. — Он мухи не обидит! Он на этой новой стройке прорабом пахал как проклятый, без выходных. Ты же знаешь, он всегда на износ работает, лишь бы мы ни в чем не нуждались. А там бригадир этот... Сычёв.

Я сжимаю край ванны так, что пальцы белеют.

— Ушлый такой, наглый. Все с начальством ручкался, на совещаниях сидел, а на объекте появлялся раз в неделю. Он, оказывается, последние три месяца дорогие материалы налево машинами вывозил. Кабеля какие-то импортные, смеси, плитку... А акты приемки папе подсовывал подписывать в общей кипе. Когда тот в мыле с объекта бежал, когда у него даже времени не было эти бумажки прочитать. Папа же доверчивый, он думал, что все нормально, что Сычёв — свой. А тот... тот просто прикрывался им.

Папа… Мой простой, доверчивый папа, который верит людям на слово и читает документы через старые очки, вечно спеша на помощь своим же рабочим.

— И что теперь? — спрашиваю я, и голос садится. — Всплыло?

— Вчера нагрянула внезапная ревизия от застройщика, — всхлипывает мама снова. — Насчитали недостачу на семь миллионов! Семь миллионов, Аня! Ты понимаешь?

Семь миллионов. Я слышу эту цифру, и она врезается в мой мозг раскаленным железом. Невозможная сумма. Невероятная. Не могу вдохнуть, будто получила удар под дых.

— Служба безопасности компании рвёт и мечет, — продолжает мама, и её голос срывается на тихий, надрывный вой. — Грозят уголовным делом и судом. А этот Сычёв... он вчера вечером папу подкараулил у бытовок. С двумя амбалами. И сказал...

Она замолкает, не в силах продолжать. Комкает салфетку, комкает, комкает. Внутри всё сжимается от страха и волнения.