Книга Папа для моих дочерей, страница 13 – Ева Шах

— Нет, мама бы так не сделала, — вдруг сказала Лика.

Меня прошило сразу.

Полина замерла. Ника тоже. В комнате на секунду повисла тишина.

— Я не мама, — тихо сказала Полина.

— А кто? — спросила Ника.

— Полина.

— Это не ответ, — совершенно серьезно отрезала Лика.

Я мог бы зайти в этот момент. Прервать разговор. Сменить тему. Перевести все в привычную безопасную плоскость, где никто не задает лишних вопросов и не вскрывает старые шрамы. Но не зашел.

Потому что хотел услышать, что она скажет.

Полина выдохнула.

— Я человек, которому вы нравитесь. Очень. Но мамой человека нельзя назначить просто так.

— Почему? — тут же спросила Лика.

— Потому что мама — это… — Полина осеклась.

Я видел только ее профиль. И этого хватило, чтобы заметить, как у нее дрогнуло лицо. Слишком сильно для обычного разговора.

— Это кто-то очень важный, — закончила она наконец. — Такой, кого… чувствуют.

Ника подползла к ней ближе и положила голову ей на бедро. Лика устроилась с другой стороны, уткнувшись носом в плечо.

— Мы чувствуем, — сказала она тихо.

У меня в груди сжалось так, что стало тяжело дышать.

Я все-таки вошел. Не потому что не выдержал. Потому что иначе еще секунда — и эта сцена врежется мне под кожу слишком глубоко.

— Время вышло, — сказал я.

Все трое одновременно повернули головы.

— Папа, — протянула Лика с укором. — Мы разговаривали.

— Именно поэтому я и зашел. Чтобы прекратить этот заговор.

— Это не заговор, — возразила Ника.

— Конечно. Просто трое рыжих в одной комнате. Абсолютно безопасная ситуация.

Полина закатила глаза.

— Вы преувеличиваете.

— Смотря с какой стороны смотреть.

Я подошел ближе. Девочки не сдвинулись с места. Наоборот, как будто плотнее вжались в нее.

— Лапы в кровати, — сказал я. — Сейчас же.

Они повздыхали, повозмущались для порядка, но все-таки послушались. Полина помогла им улечься, накрыла одеялами и неожиданно мягко поцеловала каждую в лоб. Я поймал это движение краем глаза — и больше не смог сделать вид, что оно ничего во мне не меняет.

Когда мы вышли из детской, я прикрыл дверь и только потом спросил:

— Что это было?

— Что именно? — она обернулась ко мне.

— Вы прекрасно поняли.

— Обычный разговор перед сном.

— Они опять назвали вас мамой.

— А вы, как всегда, стояли и подслушивали?

— Это мой дом.

— Великолепная универсальная отговорка.

Я шагнул к ней ближе. Коридор наверху был узкий. Слишком узкий для таких разговоров. Слишком узкий для нас двоих.

— Не играйте с ними, Полина.

— Я не играю.

— Тогда не позволяйте им привыкать к тому, чего у них нет.

Она медленно выпрямилась. И голос у нее стал другим. Без колкостей. Без иронии.

— Я им ничего не обещаю.

— Но привязываете.

— А вы не видите, что это не я? — резко спросила она. — Это они ко мне идут. Сами. С первого дня. И я… — запнулась. — Я не умею их отталкивать.

Последнюю фразу она произнесла почти шепотом. Так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы услышать.

— Почему? — спросил я.

Она подняла на меня глаза. И в них было столько какой-то старой, глубокой, непонятной боли, что я на секунду реально пожалел, что спросил.

— Потому что, наверное, нельзя отталкивать то, что однажды могло бы стать твоим всем, — ответила она.

Я ничего не понял. Но почему-то запомнил эту фразу сразу.

И в ту ночь, уже сидя в кабинете над старыми папками по ЭКО, впервые не отмахнулся от мысли, что совпадений вокруг Полины стало слишком много.