Книга Папа для моих дочерей, страница 29 – Ева Шах

— Ты ел? — спросила она вместо приветствия.

Вот поэтому я и пропал.

Не потому что она красивая. Не только потому что она горячая и живая, и в постели у меня с ней сносит крышу. А потому что именно такие вопросы внезапно оказываются сильнее любых признаний.

— Нет.

— Тогда руки мой и садись.

Я подчинился.

Пока она раскладывала ужин, я смотрел на нее и думал, что в какой-то момент перестал различать грань, где заканчивается «женщина, которую я хочу» и начинается «человек, без которого дом опять станет пустым».

— Что? — заметила она мой взгляд.

— Ничего.

— Врешь.

— Любуюсь.

Она замерла на секунду, потом отвела глаза и вдруг тихо сказала:

— Тогда не исчезай больше без предупреждения. Я места себе не нахожу.

Вот это уже было опаснее всего.

Потому что после таких фраз не возвращаются к простым отношениям.

--

Полина

Я не думала, что однажды добровольно пойду в архивы клиники, где у меня когда-то вырезали не только часть болезни, но и кусок будущего. Но именно туда я приехала вместе с Мироном спустя неделю после того разговора в детской. По его словам, к этому моменту все основные документы уже были подняты, внутренние подписи сверены, цепочка использования биоматериала подтверждена, а врач, который вел их с бывшей женой, начал давать показания под угрозой потери лицензии и вполне реального уголовного дела.

— Ты не обязана туда заходить, — сказал Мирон у входа.

Я посмотрела на стеклянные двери, на табличку, на белый свет внутри и почувствовала, как внутри все стянулось.

— Обязана, — ответила я. — Если не зайду сейчас, потом всю жизнь буду бояться.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда идем вместе.

Нас проводили в отдельный кабинет. Не в тот, где я когда-то сидела перед операцией. И все равно мне казалось, что стены здесь помнят меня лучше, чем я сама хотела бы помнить себя прежнюю. Врач, с которым мы встретились, выглядел измятым. Не физически — морально. Как человек, которого уже хорошо тряхнули, но он все еще надеется, что отделается малой кровью.

— Полина Андреевна, — начал он, не поднимая глаз, — прежде всего я хочу сказать…

— Не надо, — перебила я сразу. — Не тратьте слова. Мне нужны факты.

Мирон скосил на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде одобрения. Врач заметно стушевался.

— Да. Конечно. На момент вашей операции действительно проводилась процедура сохранения биоматериала. После вашего перевода в палату был подписан документ об отказе от дальнейшего хранения. Но… как позже выяснилось, отказ использовали для перевода материала в донорский блок.

— Кто использовал? — спросил Мирон.

— Формально — администратор и куратор программы. Неформально… — врач запнулся. — Было прямое давление со стороны супруга пациентки и реципиентки.

Мне стало плохо не от слов. От будничности, с которой они были сказаны. Как будто речь шла не о моей жизни, а о складской накладной, которую кто-то подделал.

— То есть мой муж продал мои клетки, а ваша клиника помогла это оформить? — спросила я ровно.

Он сглотнул.

— Формулировка резкая, но по сути… да.

Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла так сильно, что ногти заболели.

— А вы знали?

— Тогда — не в полном объеме. Позже появились подозрения. Но доказательной базы…

— Вы просто молчали, — закончила я за него.

Он не спорил.