Книга Папа для моих дочерей, страница 30 – Ева Шах

Я вдруг поняла, что больше не хочу сидеть. Вообще находиться в этой комнате. Видеть его лицо, стены, папки, серые жалюзи, лампу, под которой такие, как он, ломают чужие судьбы и потом прячутся за формулировками.

— Еще один вопрос, — сказала я, уже вставая. — Когда подсаживали мои клетки вашей пациентке, вы хотя бы знали, что она сама потом откажется от детей?

Врач вскинул голову.

— Что?

— Неважно, — бросила я.

Мирон тоже поднялся. Встал рядом так близко, что я почувствовала его плечо. Опору. Стену. Тыл.

— Нам нужны заверенные копии всего, — сказал он врачу. — И отдельно — письменные показания о нарушении маршрута материала, корректировке внутренней документации и роли третьих лиц. Сегодня.

— Это невозможно так быстро…

— Возможно, — Мирон произнес это без повышения голоса. Но в кабинете стало холоднее. — Либо вы делаете это добровольно, либо через два часа сюда приезжают те, кто будет задавать вопросы уже в другом тоне.

Врач побледнел окончательно.

На выходе я молчала. Мирон тоже не лез с разговорами. Только открыл передо мной дверцу машины и ждал, пока я сяду.

Мы отъехали от клиники минут на десять, когда меня наконец прорвало.

— Я ненавижу их, — сказала я тихо. — Всех. Его. Ее. Этого врача. Себя. Всех.

— Себя — убери из списка, — сказал Мирон, не отрываясь от дороги.

— Не могу.

— Придется.

— Ты все время так говоришь, будто я могу просто взять и перестать чувствовать то, что чувствую.

— Нет. Я говорю, что ты не имеешь права добивать себя вместо них. Они и так сделали достаточно.

Я закрыла глаза и отвернулась к окну.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Я ведь все еще иногда думаю, что это какая-то ошибка. Что сейчас кто-то войдет и скажет: «Извините, Полина, перепутали. Это не ваши дети». А потом вижу Лику, как она морщит нос, когда злится, и понимаю, что это мое. Или Нику, которая молчит до последнего, а потом выдает одну фразу — и точно в цель. И мне хочется кричать от того, сколько у них моего. И сколько их жизни было без меня.

Он ничего не ответил сразу.

Только через пару минут, когда мы уже почти подъехали к дому, сказал:

— Тогда проживи с ними все остальное. Все, что впереди. Я не могу вернуть тебе первые четыре года. Но все последующие — твои.

И от этой простой фразы я расплакалась снова.

--

Мирон

Я не хотел, чтобы дети что-то почувствовали раньше времени. Но дети — это не люди, которых можно бесконечно держать под стеклянным колпаком и верить, что они ничего не замечают. Особенно мои. Особенно рыжие. Особенно когда в доме неделями натянута такая струна, что о нее уже можно резать воздух.

Лика начала первой.

— Пап, а почему мама Полина иногда плачет в ванной? — спросила она за ужином так буднично, будто интересовалась, когда мы снова поедем в зоопарк.

Я чуть не подавился.

Полина тоже замерла с ложкой в руке. Ника сразу напряглась, уловив сбой в нашем дыхании.

— Кто тебе сказал, что она плачет? — спросил я максимально спокойно.

— Я слышала, — пожала плечами Лика. — И Ника тоже.

Ника молча кивнула.

— Это потому что я… иногда грущу, — сказала Полина сама. Голос у нее был мягкий, но я чувствовал, как она собрана внутри, как боец перед взрывом. — Взрослые тоже иногда плачут.

— Ты болеешь? — тут же спросила Ника.

Полина на секунду закрыла глаза, а потом ответила: