Книга Между любовью и ненавистью, страница 156 – Шейн Роуз

— Прими ее, Клара. Она – потрясающее отражение тебя, и твой успех неизбежен.

Я кивнула раз, второй, будто уговаривая саму себя, прищурилась, глядя на пекарню через стекло, и вдруг заметила какой-то блик того, чего еще не было накануне.

Я кинулась к двери, приложила брелок и вошла внутрь.

На каждом столе и вдоль прохода к кассе лежали золотые розы и золотые лепестки.

— Что это? – прошептала я.

— Небольшое дополнение. – Он пожал плечами, не вынимая рук из карманов. Я молча обернулась, и лишь потом он негромко спросил: – Тебе нравится?

В его голосе звучала непривычная робость, словно впервые ему было по-настоящему небезразлично чужое мнение о его вкладе в оформление. Самоуверенная маска спала, обнажив уязвимость, которую никак не ожидаешь увидеть в таком мужчине.

— А если бы я сказала, что не нравится?

— Я это предвидел. И твои слова задели бы меня не меньше, чем если бы ты назвала мой курорт стерильной больницей. – Он усмехнулся, но так и не встретился со мной взглядом.

— Ты ведь не шутишь, правда? – Я всматривалась в его лицо, пытаясь раскусить.

— По какой-то причине – нет. Твое мнение для меня куда ценнее, чем остальных.

— Потому что оно честное?

— Потому что это твое, – поправил он.

Я глубоко вдохнула и вновь окинула взором помещение, изо всех сил сдерживая подступавшие к глазам слезы.

— Никто и никогда не помогал мне воплотить в жизнь то, о чем я мечтала, так, как сама об этом не догадывалась. Это потрясающе, Доминик Харди.

Он ответил, глядя на меня в упор:

— Да, это действительно потрясающе.

У меня возникло ощущение, что эти слова он адресовал лично мне. Сердце застучало быстрее, а щеки предательски запылали.

Я мотнула головой, и тщательно уложенные рыжие кудри, на которые понадобилось больше времени, чем обычно, качнулись из стороны в сторону.

— Ты не должен стоять здесь и утешать меня. У тебя миллион дел. Ты совсем не нервничаешь?

— Из-за чего? – Он ухмыльнулся. – Я – художник. Я диктую, чего они хотят, разве нет? – Он приник к моим губам, а когда отстранился, тихо сказал: – Не забывай: она принадлежит тебе. Встретимся в девять, кексик. Не опаздывай.

С этими словами он ушел. Отступил вглубь холла в безупречном костюме-тройке – само воплощение совершенства под огромной люстрой, где играли блики серебра и золота. Каждая клеточка моего существа по-прежнему ощущала его присутствие: он жил в алых розах, в мазках краски, в стеклянных изделиях, которые сам развесил, во всем, что окружало меня. Доминик помог мне воплотить мечту в реальность, и в этот миг я вдруг осознала, что люблю его.

Люблю. Не просто испытываю симпатию. Люблю.

Я не отрывала взгляда от холла, ловя отблески люстры в предрассветном сумраке. Доминик почти ничего не изменил в оформлении лобби, которое представляло собой его манифест для будущих гостей: чистота, роскошь и элегантность. Золотые акценты лишь подчеркнули великолепие люстры, заставляя ее сиять ярче. Она приковывала внимание ровно так, как и задумал Доминик.

Сделав несколько глубоких вдохов, я погрузилась в работу. Когда пришло время открывать двери, я восприняла толпу в холле как знак грядущего успеха и потому старалась не расплакаться следующие девять часов нескончаемого хаоса.

Посетители заказывали все десерты из меню, после чего вздыхали и нашептывали всякие нежности моим пирожным, точь-в-точь как в моих самых смелых мечтах. В зал легкой походкой вошел Деклан с Эви и их малышом, и слезы, уже не сдерживаемые, хлынули рекой. Эви принесла цветы в тон интерьеру и, растроганная увиденным, отгоняла мужа, чтобы мы могли поговорить наедине.