Книга Заметки белых ночей, страница 2 – Веста Васягина

Бодрый петербургский март! В такую холодрыгу даже шпиль Адмиралтейства и нарядные витрины ДЛТ не добавляют ему прелести. А кей-поп, между прочим, звучит! У меня в наушниках. И Чонгук с друзьями всё-таки спасают ситуацию. Под их песни и застарелый снег кажется не таким уж серым, а потом и солнце выглядывает из-за хмурых туч. Пока декоративное, не греющее, но ему тоже нужно с чего-то начинать.

Пожалуй, запишу это в телегу. Я там последние несколько месяцев веду канал. Пишу о том, что вижу: прохожие, уроки, улица – ничего особенного. Поэтому меня особо никто и не читает. Прилетают иногда случайные лайки от случайных людей. Но мне всё равно. Канал – как дневник. Не школьный, а другой, личный. Я его пишу для себя.

Вот и школа, дом детских мучений. Я тянусь к ручке двери, она вот-вот закроется. Но в следующий момент… лечу вниз. Предательская корка льда! Всё кувыркается у меня перед глазами: низкое небо, шпиль Адмиралтейства и удивлённое лицо Серёжи Голубкова, моего одноклассника.

— Блин… – я растягиваюсь во всю длину и одновременно сшибаю его с ног.

Какие-то пару секунд и мы лежим рядышком на заснеженном асфальте. Потом Серёжа вскакивает, забрасывает на плечи упавший рюкзак и смотрит на меня. Нет, не так, как посмотрел бы Чонгук. Далеко не азиатский красавчик Голубков стопудово раздумывает, обозвать меня неуклюжей коровой прямо сейчас или потом, когда он расскажет обо всём классу. А я отчего-то жду его решения, как будто от этого что-то зависит. Моя голова в шапке с помпоном всё так же подпирает дверь, никого не впуская внутрь, за нами собираются недовольные школьники.

Голубков молча дёргает меня за рукав, рывком поднимая с земли. Значит, догадался, что про корову я знаю и сама.

— Чайкина, ты на пляже, что ли? Подвинься, – он открывает дверь и пропускает вперёд опаздывающую первоклашку.

— Сам подвинься! – бурчу я и протискиваюсь мимо него в холл.

Я прохожу мимо пустых скамеек и, как все, сажусь на ступеньки, чтобы переобуться. Да, иногда я обычная. Даже так: большую часть времени я обычная. А необычная – только у себя в голове. Нелепые смешные фантазии вроде добавляют красок моей ничем не примечательной жизни, скажем так.

Я стягиваю шапку и надеваю чёрные лоферы на толстой подошве, параллельно думая о том, что теперь, после в прямом смысле сногсшибательного падения, надо мной будут ржать все. Одноклассникам только дай повод.

Голубков уже ушёл. С замиранием сердца я поднимаюсь на второй этаж, прохожу по бесконечному коридору мимо бегающих младшеклассников, толкаю дверь кабинета истории. Но не слышу зловещей тишины, которая предшествует улюлюканью. Лайкина буднично болтает с Мятликовой, Образцов листает учебник, Булкин протягивает Ложкиной шоколадку, Голубков на меня даже не смотрит. Если честно, на меня не смотрит никто. Как всегда. Да и с чего бы другим обращать на меня внимание? Серая жизнь, серая внешность: чуть вздёрнутый нос и волосы в хвостике – тёмно-русые, а не розовые или красные. Наверное, втайне я надеялась, что меня высмеют.

Я невидимкой прохожу между рядами и сажусь на своё место за последней партой… Надтреснуто звенит звонок. Тот, что на первый урок, почему-то всегда звучит противнее всего.

Историк Борис Михайлович водит пальцем по допотопному журналу с фамилиями. Если есть электронный журнал, зачем тогда бумажный? Пережиток прошлого. Борис Михайлович и сам похож на пережиток прошлого. Грязно-коричневый шерстяной свитер, блестящая залысина, старомодные очки в роговой оправе. Перед тем как их надеть, Борис Михайлович каждый раз протирает стёкла. Не салфеткой из микрофибры, а носовым платком из хлопка, представьте себе.