Книга До моей смерти восемь лет, страница 82 – Марина Исайр

Но прошлое не принимало оправданий.

Оно только возвращало долги.

Когда время раскололось и Каэль открыл глаза снова, первое, что он вспомнил, была не площадь.

Не кровь.

Не серебряная цепь в ладони.

А девушка у окна, которая не плакала.

Он лежал на холодном полу в своей комнате под восточным крылом дворца и несколько секунд не мог понять, почему жив. В груди не было дыры от копья. Плечо не горело серебром. Пальцы не сжимали кусок судебной цепи. За дверью кто-то спорил о ночном дежурстве, и голос был слишком молодым. На столе лежали бумаги, которые он помнил уже сгоревшими. В чернильнице ещё не засохли чернила. На календаре стояла дата, от которой у него на мгновение исчез воздух.

Восемь лет.

До её смерти оставалось восемь лет.

Он поднялся не сразу. Сначала сидел на полу, упершись спиной в кровать, и смотрел на свои руки. Живые. Чистые. Без серебра под ногтями. Без крови Элианы на пальцах. Без той цепи, которую он так и не успел довезти до Адриана.

А потом рассмеялся.

Тихо.

Плохо.

Так смеются люди, которым дали милость, слишком похожую на наказание.

В этот раз он не станет ждать, пока она сама найдёт все выходы.

Он покажет двери.

Откроет те, что сможет.

Встанет перед теми, за которыми её будут ждать ножи.

Но идти она пойдёт сама.

Это Каэль понял сразу, ещё сидя на холодном полу и пытаясь привыкнуть к тому, что сердце бьётся, хотя не должно. Элиана Вейр никогда не должна была стать спасённой наградой. Не его искуплением. Не его второй попыткой почувствовать себя лучше. Не женщиной, которую вытаскивают из одной клетки, чтобы поставить в другую, даже если новая клетка сделана из заботы и тени.

Она должна была быть свободной.

И, может быть, именно поэтому он полюбил её раньше, чем позволил себе назвать это любовью.

Потому что любовь к Элиане Вейр начиналась не с желания удержать.

А с ярости к каждому, кто посмел убедить её, что она не имеет права уйти.

Ливия Рейн не собиралась предавать Элиану Вейр.

Во всяком случае, сначала ей самой так казалось, потому что предательство — это ведь что-то громкое, страшное, с ночными письмами, тайными встречами и словами, после которых уже нельзя сделать вид, будто ничего не случилось. А у Ливии всё началось гораздо тише. С желания стоять рядом. Просто рядом с девушкой, на которую смотрели иначе, чем на неё.

Элиана не была плохой, что и раздражало больше всего. Будь она злой, капризной или надменной, Ливии было бы куда легче. Можно было бы шептаться в углу, закатывать глаза, жаловаться на высокомерие древних родов и чувствовать себя правой, но Элиана делилась лентами, книгами, приглашениями и однажды даже отдала ей серьги с голубыми камнями, потому они больше подходят к её глазам.

Вот после таких подарков и хотелось плакать.

Не от благодарности даже, хотя благодарность тоже была, а от той унизительной смеси чувств, когда тебе тепло от чужой доброты, но в то же время хочется, чтобы эта доброта принадлежала не тебе как подруге, а тебе самой как хозяйке всего этого света.

— Пойдём со мной, — сказала Элиана на первом большом приёме, когда Ливия стояла у стены и делала вид, что ей совсем не неловко среди девушек, чьи платья стоили больше годового дохода её отца. — Там будет скучно одной.

Она сказала это так просто, будто и правда брала Ливию с собой не из жалости, а потому что хотела видеть рядом. И Ливия пошла. Разумеется, пошла. Улыбнулась, взяла её под руку и почти сразу почувствовала, как изменились взгляды. Её заметили. Не саму по себе, конечно, а рядом с Элианой Вейр, но разве в начале это имело значение?