Книга Яга. Страж Нави, страница 10 – Ева Найт

В тот вечер в деревне был пир. Вакулин отец заколол кабана в честь чудесного спасения сына. Со всей округи съехались гости. Горели костры, лилась брага, звучали песни. А у нас в избе было тихо, как в могиле.

Я вышла на крыльцо. Отсюда был виден огонь на площади, слышен смех. И среди всех голосов я узнала его. Он смеялся громче всех. Рассказывал, наверное, как одолел кабана (хотя это была ложь). Ему аплодировали.

Я стояла в темноте, невидимая, и смотрела на этот свет. Я больше не была его частью. Я была тенью за пределами круга. Изгоем.

Потом я вернулась в избу, собрала котомку. Положила нож, кресало, горсть соли, кусок хлеба. Завернула в тряпицу горсть родной земли — последний совет матери, которая плакала в углу, не в силах меня остановить.

— Куда, дочь? — спросил отец. В его глазах была безысходная скорбь.

— Туда, где я не буду ничьей ценой, — ответила я. — Туда, где меня не будут бояться. В Глухой Лес.

Я обняла его, почувствовав, как он дрожит. Обняла мать, брата. И вышла.

Никто не вышел меня проводить. Никто не крикнул вслед. Я шла по спящей деревне мимо ярко освещённой площади, где пировал мой бывший любимый. Он меня не увидел. Никто не увидел.

Я перешла рубеж — последнее поле, последний частокол. И ступила в чёрную пасть леса.

Он принял меня беззвучным вздохом. Не одобрения. Не осуждения. Просто факт. Ты здесь. Ты моя теперь.

Я не оглянулась. Не на что было оглядываться. Всё, что было Яриной — дочерью кузнеца, девушкой, которая любила, — осталось там, на пиру, в том смехе, в том пустом взгляде. Оно было мертво.

Я шла вглубь чащи. Навстречу холоду, тишине и тем, кто ждал у чёрных камней. Навстречу тому, во что мне предстояло превратиться.

Мне было восемнадцать. И вся жизнь была позади. Впереди — только вечность.

Первые дни в лесу слились в одно долгое, беспросветное мгновение.

Я шла, не зная куда. Ноги несли меня сами, будто лес вёл по невидимым тропам, которые знал только он. Я спала, прижавшись спиной к стволам вековых сосен, просыпалась от холода, что въедался в кости глубже, чем когда-либо. Ела прошлогодние ягоды, горькие коренья. Хлеб кончился быстро, соль растаяла на языке, оставив лишь память о доме.

Но дом был не там, позади. Дом был здесь. В этом молчании. В этом всепоглощающем, равнодушном спокойствии.

Моя внешность меня больше не волновала. Иногда я видела своё отражение в лесных лужах — бледное пятно с тёмными впадинами глаз. Это был не я. Это была оболочка, сосуд, из которого выпили всё светлое. Теперь он наполнялся другим. Тишиной. И болью.

Боль была моим новым спутником. Не острая, а тупая, ноющая, как старый перелом. Боль потери. Боль предательства. Но странным образом… она питала. Я ловила себя на том, что, думая о Вакуле, о его пустом взгляде, я не плачу. Внутри что-то каменеет. И от этого камня по жилам растекается странная, ледяная сила.

Мой дар — то тёплое солнышко под рёбрами — не исчез. Он изменился. Раньше, чтобы исцелить сову, мне нужно было захотеть ей добра. Теперь… теперь я просто смотрела на сломанную ветку, на увядший цветок, и думала: «Сгнивай. Исчезни. Всё равно всё к этому придёт». И ветка темнела, покрывалась плесенью за секунды. Цветок рассыпался в прах.

Я пугалась самой себя. Но страх был слабым, далёким чувством, как крик с другого берега реки.