Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 57 – Эва Гринерс

Когда мы вышли во двор Матвей спросил:

— Кто из них, интересно? Мать, дочь, бабка?

Далее путь шёл во двор Лукерьи Пестовой

Он стоял чуть дальше, ближе к овражку.

Двор был маленький, неровный. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. Матвей толкнул её — она протяжно заскрипела. Из трубы шёл густой дым.

Лукерья Пестова выскочила на крыльцо почти сразу.

Маленькая, сухая, бегающие глазки. Она говорила так, будто сыпала горохом — слова произносила быстро и часто.

— Проходите, проходите… на морозе чего стоять. От беда-беда, проходите, барышня…

В избе было жарко, даже душно. Печь топилась сильно. Воздух стоял густой от запаха трав.

Они висели везде — под потолком, у окна, над печью.

Сушёный зверобой, полынь, пучки каких-то серых листьев.

Я почувствовала горечь на языке.

Пестова говорила и говорила.

— У меня сначала куры все передохли… потом коза…

Она ходила по избе, поправляла что-то на столе, трогала заслонку печи. Руки её двигались беспокойно. Меня укачивало то ли от её тарахтения, то ли от суетных её движений, то ли от душного запаха.

Я незаметно провела пальцами по спинке стула.

Холодок. И звук. Словно тонкую струну задели и она отозвалась во мне чуть визгливо.

Я подняла глаза.

Пестова смотрела на меня в упор. Почти не моргая. И продолжала говорить как заведённая. “Она заговаривает нас, забалтывает, сбивает. — толкнулась догадка, — Фу, какая баба неприятная”

Матвей задал пару дежурных вопросов. Но разговор был пустой.

Когда мы вышли на улицу, то все трое с жадностью стали глотать свежий морозный воздух, пытаясь отдышаться.

Карпов удивлённо помотал головой:

— Как много говорит, у меня точно каша в голове.

Матвей кивнул.

— У меня так же. Что-нибудь было, Ксения Дмитриевна?

Я лишь кивнула, распутывая этот клубок из слов, надсадного звука и отдельных ниточек информации. Пока что ещё непонятных мне самой.

Четвёртый дом стоял в стороне, ближе к огородам.

Небольшая изба, низкая крыша. Снег во дворе был нетронутый, только одна тропка от калитки к крыльцу.

Я сразу почувствовала что-то странное. Не то чтобы тяжесть. Но будто воздух в этом дворе был вязким

Матвей постучал.

Дверь открылась не сразу.

Когда она наконец распахнулась, на пороге стояла женщина.

Худая. Лицо осунувшееся. Глаза красные.

Она смотрела на нас так, будто думала: как бы не пустить.

— Здравствуйте… — сказала она тихо.

В доме было прохладно.

Женщина всё время теребила край платка.

— Я вдова… — сказала она вдруг. — Мы тут… вдвоём с дочкой живём.

Она говорила путано.

— Только… её нет. Она к родственникам уехала. Вчера.

Матвей слушал спокойно. Задавал вопросы про скот, поглядывая на меня.

А я медленно прошла по комнате.

Стол. Лавка. Косяк двери.

Пальцы касались дерева почти незаметно для других.

И вдруг картинки посыпались, как стекляшки калейдоскопа, складываясь в одну. Я стояла ровно напротив икон в углу. И голос, голос…

Где-то совсем рядом. Едва слышно. Будто из-под пола.

“Мамынька…”

Я замерла.

“Мамынька… грех на мне…”

У меня похолодели руки.

Голос был молодой, испуганный.

“Мамынька… спасите, схороните…”

Я подняла глаза на женщину.

Она стояла у печи и смотрела в сторону.

Я проследила за её взглядом и вдруг ясно поняла, что дочь никуда не уехала. Она здесь, в этом доме. И очень боится кого-то или чего-то.