Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 68 – Эва Гринерс

— И ты поверила, — сказал Матвей без вопроса.

Дарья подняла глаза.

— А вы бы не поверили, если б вы всю жизнь маялись, а тут вам избавление пообещали?

Ответить было нечего, поскольку в её шкуре нам быть не приходилось.

Дарья отвернулась к окну, где мутный свет делал стекло почти белым.

— Потом она велела привести ещё двух, кому тоже есть чего просить. Потом уже сказала, что семеро нужно в кольцо.

— Кого привела первой? — спросил Матвей.

— Анисью. У той муж пил без памяти.

— Вторую?

— Ефросинью. У ребёнка жар не сходил.

— И дальше?

Дарья смотрела уже куда-то мимо нас.

— Дальше всё будто само пошло. Сначала слова. Потом круги на земле. Потом песни, будто девичьи игры. Потом гадания. Чтобы никто не боялся.

Я почувствовала, как снова стынет затылок.

Вот оно. Умная, тварь. Не с мрака начала.

С обычного. С того, во что легко войти, не заметив порога.

— Остальные понимали во что вляпались? — спросила я.

— Они хотели получить то, что им пообещали от Сестры этой. Как и я. О другом не думали.

— А ты не хотела прекратить это всё… — я подыскала слово, — бесовство?

— Нет, — сказала Дарья тихо. — Пока не стало поздно.

— А когда стало?

Теперь она посмотрела прямо на меня.

И впервые в её лице проступил настоящий страх — уже не ночной, не вчерашний, а новый, как бездна чёрный.

— Когда Танюшка сбежала и скотина вся передохла. И я поняла, что теперь у меня пятно это не только на лице, а и на душе, и на судьбе. Проклятая я теперь.

После этих слов в комнате стало совсем тихо.

Когда она замолчала, всё ещё держа в ладонях давно остывшую кружку, в комнате повисло то особенное молчание, когда каждый понимает: сказано уже главное, а дальше человек либо начнёт повторяться, либо уйдёт в себя окончательно.

Матвей Сергеевич закрыл тетрадь, медленно провёл ладонью по обложке и только потом поднялся.

— Довольно, — сказал он спокойно. — Сейчас большего мы от неё не добьёмся.

Дарья даже не посмотрела, когда к ней подошёл жандарм. Только поставила кружку на стол аккуратно, будто боялась оставить после себя лишний звук.

Матушка перекрестила её вслед, почти незаметно.

За дверью скрипнули половицы, затем всё стихло.

Отец Павел, до того молча стоявший у печи, тихо кашлянул:

— Если дозволите, господа, баб этих лучше по разным дворам держать до отправки. Не рядом. Кто их знает что они удумают…

— Уже распорядились, — ответил Матвей.

Он вышел в сени, и мы следом.

На дворе было светло, но солнца не было — только ровный зимний белёсый день, от которого снег казался серым, а воздух резал лицо холодом.

Во дворе у ворот уже стояли двое жандармов, переговариваясь вполголоса. Один держал лошадь под уздцы, другой поправлял ремень на шинели.

Суриков, подняв воротник, разговаривал с деревенским старостой, показывая рукой в сторону дороги.

— Из уезда должны прислать крытые подводы, — сказал он, заметив нас. — Не меньше четырёх. А лучше пяти. По одной на каждую бабу.

Матвей кивнул.

Оставлять их вместе никто уже не собирался.

Суриков уточнил:

— Я распорядился, чтобы с бортами, крытые рогожей. Чтобы не на виду везти. На каждой — возница и двое с оружием. На остановках не выпускать.

— И по дороге не рядом ставить, — добавил Матвей.

— Само собой.

Я стояла чуть в стороне, и холод снова начинал пробираться под одежду, хотя вроде бы только что была в тепле. После бессонной ночи ноги вдруг сделались ватными, будто снег под сапогами слегка качнулся.