Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 85 – Эва Гринерс

Я сделала шаг ему навстречу.

— Матвей Сергеевич, — сказала я тише, чем собиралась. — Что же вы так рано на ноги встали? Никуда бы эта ведьма не делась. Надо было себя поберечь.

Он чуть усмехнулся уголком губ.

— Ксения Дмитриевна… — голос у него был глухой, но ровный. — Я же велел вам ехать утром. Вы что, на почтовых доехали? Это же пытка — и жёстко, и холодно, и гонят они изо всех сил.

— Да, — ответила я коротко. — Это ерунда, не важно.

Я сама не заметила, как сняла перчатку. Просто сняла и протянула руку, накрыв его ладонь своей.

И в этот момент всё вокруг как будто замедлилось. Чуть затуманилось, подёрнулось дымкой. Я слушала его, вбирая в себя его состояние, его усталость и понимала, что он едва стоит на ногах, а Матвей, кажется, так же ясно видел, что я держусь примерно как и он — только на силе духа.

— Нельзя вам сегодня работать, Матвей Сергеевич, — тихо произнесла я. Он собирался возразить — это было видно, но я перебила, — нет, послушайте. Мы поработаем, но у меня дома. Подготовим допрос, вы мне расскажете подробности операции. Вы же всё равно ждали меня только завтра… Я приготовлю что-нибудь сытное для нас обоих. Ну соглашайтесь, а завтра и вам, и мне будет лучше.

Специально сказала “и мне тоже”, чтобы только он согласился. Одного себя он бы не пожалел.

— Ну хорошо, Ксения Дмитриевна, — сдался он, — сделаем, как вы говорите.

Я закрыла за нами входную дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. В квартире стояла привычная тишина — та самая, в которой слышно, как падают пылинки, а по стеклу медленно сползает капля конденсата.

— Проходите, что же вы, — сказала я Матвею, а сама прошла в кухню проверить: не приходила ли Прасковья в моё отсутствие.

Когда вернулась — Матвей стоял посреди комнаты, будто не до конца понимая, что теперь делать. Лицо бледное, под глазами тень, губы сжаты. Он держался ровно, но это была та ровность, которая даётся с большим усилием. Ему бы обратно в госпиталь… но я понимала, что настаивать на этом бесполезно.

Я подошла ближе, не спрашивая, взяла его под руку — осторожно, чтобы не задеть бок.

— Сюда. Аккуратно.

Быстро убрала с дивана плед и книгу, поправила подушки.

— Садитесь… нет, лучше сразу ложитесь, — сказала я, подставляя руку.

Он опустился медленно, сдерживая дыхание. Я помогла ему развернуться, подтянула подушку под спину, потом ещё одну — выше, чтобы он не лежал ровно, а полулёжа — Так легче?

Матвей кивнул коротко.

Я поправила подушки ещё раз, расстегнула пуговицы, чтобы ему не давило нигде. Ткань его сюртука была холодной и плотной. Я

— Потерпите, — тихо сказала я. — Сюртук нужно снять совсем.

Он только выдохнул.

— Не хлопочите так, Ксения Дмитриевна. А то совсем расслаблюсь.

Сюртук снялся не сразу — пришлось аккуратно стянуть рукав с одной стороны, потом с другой, следя, чтобы не задело перевязку. Под сюртуком была рубаха — чистая, но заметно помятая, ткань у бока чуть натянута, где проходила повязка.

Я на секунду задержала взгляд: бинты наложены аккуратно, повязка не сбилась. Лишь маленькое пятнышко крови выступило. Нехорошо, но не критично.

— Всё, — сказала я, отступая на шаг. — Теперь не двигайтесь.

Я накрыла Матвея пледом — тёплым, шерстяным, провела рукой расправляя складки на груди.

Картинка вдруг мне показалась знакомой, как лёгкое дежавю: стол у окна, вазочка с вареньем, моя чашка, любимые бублики. Узкий шкаф у стены, зеркало в тёмной раме, в котором на мгновение отразилась вся сцена — он на диване, я рядом, чуть наклонившись.