Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 206 – Сандра Барро

— Евдокия, — голос прозвучал спокойно, разрезая тишину кабинета. — Отошлите посыльного на Мойку. Пусть он передаст такие слова: я буду готова к назначенному времени.

Письмо легло на край стола. Статус вдовы статского советника обязывал к гардеробу, который сам по себе был заявлением о правах на почётное место в «Дюмоне». Я попросила служанку прервать урок и позвать горничную.

Через пару минут двери платяных шкафов были распахнуты. Воздух наполнился ароматом лаванды, которой перекладывали ткани, и едва уловимым шорохом дорогого шёлка. На кровать, кресла и столики начали перекочёвывать наряды, каждый из которых стоил небольшого состояния. — Нужно что-то, что заставит Петербург замолчать, когда я войду, — произнесла я, медленно проходя мимо выставленного великолепия. — Никакой излишней скромности, но и без купеческой пестроты. Евдокия Петровна понимающе кивнула, выуживая из глубин шкафа платье из темно-изумрудного бархата. Глубокий, почти чёрный в тенях и вспыхивающий благородной зеленью на свету, этот цвет идеально подчёркивал бледность кожи и блеск глаз. — Вот это, барыня, — Евдокия любовно расправила кружевные манжеты. — Брюссельское кружево по вороту, строгий силуэт. К нему — те самые изумруды в золотой оправе. Вы в нём будете как королева, которой не нужна корона, чтобы все склонили головы. Маняша, затаив дыхание, проводила рукой по ткани. Она видела этот наряд лишь однажды и знала: завтра в ресторации будут смотреть не на меню, а на женщину, которая приедет в экипаже камергера Русакова. Это была не просто одежда. В этом платье хотелось чувствовать себя спокойной и неуязвимой перед всем, что мог принести завтрашний вечер. — Подготовь всё, Евдокия. Швы, манжеты, обувь — всё должно быть безукоризненно.

Завтра в «Дюмоне» появится вдова статского советника, чьё присутствие само по себе будет событием. Этот образ станет моей бронёй, защищающей от лишних вопросов и назойливого любопытства петербургской знати.

Камергер приехал лично. Его экипаж с лакированными боками и родовым гербом на дверцах остановился у моего дома минута в минуту. Когда я вышла, Русаков уже ожидал меня у подъезда. Подав руку, он на миг задержал взгляд на изумрудах, мерцающих у меня на шее в свете фонарей. В его глазах я увидела не дежурное восхищение светского поклонника, а тихую радость человека, чьи самые смелые надежды вдруг обрели зримый облик.

— Полина Андреевна, — его голос слегка дрогнул, — я полагал, что готов к этой встрече, но ошибался. Вы сегодня... головокружительно великолепны и заставляете меня сомневаться, достоин ли я чести быть вашим спутником.

Я слегка улыбнулась, чувствуя, как от этих слов предательски теплеет на душе.

— Тогда мы в равном положении, Григорий Захарович. Признаться, я тоже весь день, готовясь к нашей встрече, тревожилась, что смогу не оправдать ожиданий своего кавалера, — я выдержала короткую паузу и добавила: — Как видите, и мои, и ваши опасения оказались напрасны.

Пока экипаж под ровный перестук копыт катил по вечерним улицам к Большой Морской, в уютном полумраке я почти физически ощущала обращённый ко мне взгляд Русакова — внимательный, долгий и удивительно мягкий. В нём не было ни навязчивости, ни нетерпения, лишь какая-то трогательная, бережная нежность. Решив, что молчание слишком затянулось, я заговорила первой, стараясь придать голосу лёгкость и непринуждённость.