Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 19 – Натали Бескрылая

— Плохой для живой служанки, если узнают.

Справедливо. Спорить я не стала.

Внутри лежали книжечка в коричневом коленкоре и плоский свёрток из промасленной бумаги, запечатанный тёмным воском. Под бумагой, на просвет, тускло белело что-то мелкое и кристаллическое.

На обычный лекарственный порошок это не походило — а что это на самом деле, я пока сказать не бралась.

Мира не ушла сразу — стояла рядом, будто ждала, что я скажу что-то обнадеживающее. Я не сказала: врачи редко говорят такие слова сразу, сначала смотрим, щупаем, нюхаем, а уже потом портим людям жизнь диагнозами.

— Это его? — спросила я.

— Было.

Один слог — и она сразу отвернулась. Не «брат», не «единственный», но мне хватило. Пальцы Миры сжали узелок сухой ромашки у груди и тут же разжались. Больше она себе ничего не позволила.

— Почему не забрала раньше?

— Корвин велел ждать следующего Свидетеля. Я не знала, что это значит, пока не пришли вы.

Книжка раскрылась на закладке из синей нити. На странице, чернилами цвета засохшей крови, было выведено и обведено красной чертой: «Слёзы Чёрного Дракона».

Красиво — отравители тут, видно, любят поэзию. Жаль, почкам на метафоры плевать.

Восемьдесят три страницы: даты, цифры, неровные пометки на полях, будто Корвин писал их на ходу и всё равно боялся опоздать. «После кубка — жар». «После вливания — тёмная моча». «После мази — зуд чешуи». «Кезран велит чаще».

Восемь лет Иртана вели к смерти медленно, аккуратно, почти заботливо — капля за каплей, день за днём, под видом лечения. А Корвин не просто смотрел: он считал — без приборов, без микроскопа, без права произнести вслух то слово, которое уже стояло между строк. Он держал пациента живым как умел. Теперь эта смена досталась мне.

Передо мной лежала схема: в основе — накопительный яд, из тех, что оседают в почках год за годом, а поверх него — свежие, грубые удары по тому же органу. Соли тяжёлых металлов, щавелевая кислота или местная дрянь того же сорта; название могло быть другим, принцип оставался прежним — заставить орган работать на пределе и выдать это за родовую слабость.

Пока только рабочая версия. До диагноза ещё дойти надо.

Для того, кто это расписал, у меня лично нашёлся бы катетер двенадцатого размера. И очень спокойный голос.

Руки чуть тряслись. Рабочая злость, ничего личного.

— Кто ещё видел? — спросила я.

Мира посмотрела на тайник, потом на коридор.

— Никто.

— Это плохой ответ.

— Во дворце хороших мало.

Ладно. Тут я была согласна.

— Если кто спросит, где я была, ты не знаешь…

— Я и так не знаю.

— Если спросят, что я взяла, ты не видела.

— Я и так не видела.

Я посмотрела на неё внимательнее: серая служанка, глаза в пол и навык выживания, которому не учат на курсах — его получают после первого допроса и больше не теряют.

— У вас тут талант к следствию, Мира.

— Нет, госпожа Свидетель. К молчанию.

Я завернула свёрток обратно, сунула книжку под халат и только у выхода поняла, что всё ещё сжимаю в кулаке хлеб. В Москве я забывала поесть, потому что было некогда; здесь забывала жевать, потому что в руках лежала чужая история болезни, дописанная до самой смерти. Корвин не был моим пациентом, но злиться это не мешало.

В покои Иртана меня впустили утром, в назначенный час.

Он сидел у окна в простой тёмной рубашке, с расстёгнутым воротом и закатанными по локоть рукавами. Без мантии, без трона, без каменного зала за спиной — впервые при мне он выглядел просто человеком, которого после тяжёлой ночи всё равно усадили за работу. У локтя стоял графин и стакан, отпитый наполовину.