Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 21 – Натали Бескрылая

— Локтевые сгибы иссекли так часто, что живого места для вливаний не осталось, поэтому перешли ниже — к запястью. Это крайний доступ: больнее, опаснее, неудобнее. Туда идут, когда работают долго, грубо и не понимая, что делают. Либо профнепригодность, либо злой умысел — середины тут не бывает.

— Дальше, — глухо сказал он.

Пальцы Иртана вмялись в столешницу так, что под ними тихо скрипнуло дерево.

— Дальше будут вопросы, после которых пациенты жалеют, что не пошли к хирургу: там хотя бы наркоз. И такие, что ни герб, ни корона не спасут.

Император на секунду стал ровно тем, кем становится любой мужчина, когда врач обещает добраться до самого личного: спина чуть прямее, молчание чуть гуще, лицо такое, будто он предпочёл бы Совет мятежных провинций.

— Это останется между нами, — пообещала я. — У меня теперь две тайны: чем вас травят и какое у вас сейчас лицо.

В золотых глазах на миг мелькнуло что-то почти живое — и тут же спряталось обратно под имперскую броню.

— Питание, — сказал он. — Спрашивай про питание.

— Конечно. Суп безопаснее вопросов ниже пояса.

Он посмотрел на меня тяжело, но плечи всё-таки чуть отпустило.

— Хорошо. Начнём с супа. Что изменилось полтора года назад?

— Кравчий.

Коротко, буднично — имя, которое он давно держал в голове и слишком долго не мог назвать вслух.

— Имя.

— Сальвин тер-Морран. По рекомендации Канцлера.

Я записала имя и не поставила рядом вопросительный знак.

В комнате потянуло сухой грозой. По коже на запястье Иртана прошла чёрная чешуйчатая рябь — узкая, живая — и исчезла.

— Я подозревал, — сказал он тихо, скорее себе. — Не знал только, когда ты это докажешь.

Он поднял на меня глаза — худшее в них уже было названо, но легче ему не стало.

— Подозрение без доказательств против Канцлера — это не диагноз, Анна. Это гражданская война.

— Значит, будем собирать доказательства.

Он помолчал.

— Будем.

Где-то под полом — или под его рёбрами — прошла низкая нота, которой не бывает у людей, и стакан мелко звякнул о графин и затих.

А я смотрела на имя Кравчего в своей тетради и понимала простую вещь: только что я превратила догадку в улику против самого могущественного человека империи.

Корвин дошёл до этой же строки — и не дожил до следующей; теперь на ней стояла я.

Имя Кравчего легло в мою тетрадь третьим — под двумя другими, рядом с которыми я уже не первый день не решалась его поставить. Я смотрела на этот короткий список, на три строки, превратившие догадку в улику, и понимала, что обратной дороги от него нет уже ни у него, ни у меня.

— Канцлер, — сказала я наконец, постучав карандашом по его строке. — Дядя по отцу?

Иртан медленно перевёл взгляд с имени в моей тетради на меня.

— По крови он мне не дядя, так его зовут при дворе. Младшая, дальняя ветвь Дома, седьмая вода. Зато двадцать лет он был правой рукой короны и моим опекуном, пока я не вошёл в возраст. Тронуть его — расколоть двор.

Я положила карандаш на тетрадь очень аккуратно — так кладут инструмент рядом с пациентом, у которого в любую секунду может рухнуть давление.

— Хорошо. Тогда мы не будем называть это обвинением. Пока. Будем называть это анамнезом.

— Анамнезом Канцлера?

— Анамнезом системы, которая восемь лет имела доступ к вашему телу.

Он молчал, и это было то ли согласием, то ли усталостью; в его случае одно легко маскировалось под другое. Я перевернула страницу.