Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 20 – Натали Бескрылая

Пьёт сам, без напоминаний. Хороший знак: почки ещё борются, пациент ещё не идиот.

И на секунду я поймала себя на том, что смотрю на его руку — на запястье, отдельно от пациента.

Хорошее запястье, к слову: пульс на таком читался бы даже в темноте. Так, о чём это я. Усталость, не более.

Я положила книжку и запечатанный свёрток ему на стол. Флакон Кезрана с бальзамом оставила при себе: старые улики — отдельно, свежая мазь — отдельно, иначе вместо расследования получится бардак.

— Восемьдесят три страницы. Я прочитала достаточно, чтобы перестать надеяться на ошибку. Нам нужно поговорить.

Он глянул на коленкор, на красную черту, на тёмный воск свёртка и помолчал — недолго, ровно до того мгновения, когда понял, что это уже не догадка.

— Где взяла?

— В пустых покоях.

Прости, Мира. Теперь я уже не смогу сделать вид, что ты просто служанка. Значит, вытаскивать придётся обеих.

Он посмотрел на дверь, потом снова на книжку.

— Имён не называй.

Книжку он узнал — это читалось по тому, как окаменело его лицо. Больше ничего не спросил.

Я села напротив и раскрыла тетрадь.

— Я задаю вопросы — вы отвечаете по делу. Не помните — говорите «не помню». Версии не стройте. Версии — моя работа.

— Приступай.

— Первая боль в пояснице. Когда?

— В двадцать. В тот год, когда Кезран начал «Укрепление рода».

Карандаш у меня остановился над страницей.

Прекрасно. Родовая немочь, значит. Очень удобно: берём молодого наследника, начинаем вливать ему в кровь «укрепление», через пару месяцев получаем боль в пояснице и честно делаем вид, что так взрослеют драконы. Только вот организм обычно не читает придворные легенды. Боль пришла вместе с «Укреплением».

— Частота приступов полтора года назад?

— Раз в полгода. Иногда реже. Я считал это нормой.

— А последние полтора?

— Раз в неделю. Иногда чаще.

Я приложила даты Корвина к словам Иртана, и карандаш продавил бумагу сильнее, чем нужно. Первая линия шла от «Укрепления рода», вторая — от смены режима полтора года назад.

Сначала его приучали к болезни. Потом начали торопиться.

— Что Кезран вливал вам в кровь все эти годы?

— «Укрепление рода». Раз в две недели, через надрез. Сначала в локтевые сгибы. Последний год — по запястьям.

Вот он — шрам из тронного зала.

— Дайте руку.

Он не сразу понял, потом медленно положил ладонь на стол тыльной стороной вверх. На запястье проступал тот самый рубец — ровный, плотный, старый, слишком аккуратный для случайности и слишком знакомый для лечения.

— Можно? — спросила я.

Странный вопрос для женщины, которая уже приказывала ему снимать пояс при свидетелях. Но там были приступ, боль и анатомия. А здесь — место, куда восемь лет приходила чужая рука с ланцетом.

Он кивнул не сразу.

Я провела пальцем рядом со шрамом, не по самому рубцу. Кожа была горячее человеческой — сухой, ровный, глубокий жар; под моим пальцем он на миг поднялся ещё, будто что-то под кожей подалось навстречу прикосновению и тут же одёрнуло себя. Иртан смотрел не на руку — на меня, так пристально, что прикосновение из медицинского незаметно стало просто прикосновением: моя ладонь у его запястья, его тяжёлый пульс под моими пальцами и тишина, в которой мы оба слишком хорошо слышали, что я до сих пор не убрала руку.

Я убрала. Первой.

«На всякий случай» — приписала я в несуществующей карте, строкой, которой у приличного врача быть не должно.