Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 78 – Натали Бескрылая

Зал не дышал. Я развернула его ладонь к свету — так же, как утром другую, императорскую, — и на подушечках трёх пальцев нашла то, чего час назад ещё и не думала искать: сухие, потрескавшиеся пятна, какие остаются на коже, что раз за разом касается одного и того же вещества. Тремор, сухость, бережёная рука.

— Давно? — спросила я тихо.

Ответить он не мог. Только медленно прикрыл глаза — и этого хватило: давно. С той же весны, когда приступы у государя стали злее.

— Это не возраст. — Я отпустила его руку и обернулась к залу — не к Эльвире, к залу. — Вот мои неприличные методы. Человек, который полгода трогал кубок государя голой рукой, носит на пальцах след того, что в этом кубке бывало. Если он и часть схемы, то не хозяин схемы. Он первый, кто принял её на кожу, — потому что у него нет ни перчаток, ни мерной чаши, ни лекаря, который заставил бы кравчего сдать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. А того, кто мог бы назвать, кто наливал, — лишили голоса. Руку отнять забыли. Я сдаю — поэтому государь жив, а Сальвин пока ещё тоже.

Тишина в зале сменила сорт. Из той, в которой ждут падения, она стала той, в которой считают.

— Если кому-то здесь и правда дорого достоинство государя, — сказала я, — пусть молится, чтобы рядом с ним всегда стоял кто-то достаточно неприличный, чтобы понюхать его кубок раньше, чем государь из него выпьет.

Иртан так и не встал. Он дождался — дал мне договорить, дал залу досчитать — и только потом произнёс, ровно и негромко, так что наклониться пришлось всем:

— Госпожу Свидетеля во дворце слушают. Это не обсуждается.

Вступился. Но после. Не вместо.

Эльвира проиграла зал и знала это.

Лицо она держала ровно — мягко, тепло, как учат держать аристократку. Но я слишком долго смотрю на людей, которые держат лицо, чтобы не прочесть то, что под ним: улыбка не дошла до глаз, а костяшки на сложенном веере побелели. Она была в бешенстве. В очень воспитанном, очень тихом, но настоящем бешенстве — из того сорта, что не кричит, а годами ждёт расплаты.

Она дождалась, пока двор начнёт расходиться, пока вокруг меня образуется та редкая пустота, в которой можно сказать одну фразу так, чтобы её услышал только тот, кому она предназначена, — и подошла.

— Хорошо сказано, — произнесла она, и тепла в голосе было ровно столько, чтобы прикрыть, что его там нет. — Вы умеете читать тела, госпожа Свидетель. Лучше многих здесь.

— Спасибо.

— И всё же странно. — Она чуть склонила голову, и на одну секунду из-под мягкого тёплого тона проступило другое — холодное, давнее, почти больное. — Я при нём четыре года. Контракт, печати, две династии. А в ту комнату за гардеробной, где он держит то, чего не показывает никому, он впустил не меня. Вас. Чужачку. За какие-то два месяца.

Воздух у меня под кожей похолодел раньше, чем голова сообразила почему. О тайной палате не знал никто. Не должен был знать никто. А она назвала её так, будто это общее место.

— Не делайте такое лицо, — мягко сказала Эльвира. — Внутри я не была. Мне и не надо. Довольно знать, что комната есть и что впустили туда вас. Этого хватит, чтобы при дворе спросили вслух: с чего государь так слепо верит иномирянке без имени? И есть ли у него вообще своя воля — или он давно уже не в себе.