Книга Майор, ты попал по полной!, страница 17 – Лена Харт

Называю адрес.

— Дверь никому не открывать. Ни с кем не говорить. Поняла?

— Поняла.

Короткие гудки и тишина.

Сижу на полу, прижимая телефон к груди, и считаю минуты.

Через четырнадцать минут в подъезде гремят тяжёлые, быстрые шаги, по две ступеньки за раз. Потом стук в дверь. Три коротких удара. Те же, что двадцать четыре часа назад по стеклу моей машины.

Подскакиваю и бросаюсь к глазку.

За дверью его жёсткое лицо со складкой между бровями. Рядом рыжая борода Гоши и его круглые, встревоженные глаза.

Три замка. Цепочка. Руки всё ещё трясутся, и я долго вожусь с последним замком, ключ не попадает в скважину.

Дверь распахивается. Они не входят. Они вторгаются, как спецназ на зачистке. Дима проходит мимо меня, мазнув взглядом по лицу, по рукам, отмечая дрожь, бледность, расширенные зрачки, и молча устремляется вглубь квартиры. Гоша кивает, коротко сжимает моё плечо веснушчатой ладонью и исчезает на лестнице проверять подъезд.

Дима осматривает квартиру с дотошностью криминалиста на месте преступления. Заглядывает в шкаф, за шторы, под диван. Проверяет окна, щупает раму, дёргает шпингалеты. Проходит на кухню, открывает кран, заглядывает под мойку. Каждое движение точное. Никакой суеты или лишних слов.

Его взгляд скользит по книжным полкам, по магнитам на холодильнике, по постерам с ироничными цитатами. На долю секунды задерживается на подснежниках в стакане. Кадык дёргается, и он отворачивается.

Потом его рука опускается на диванную подушку, и пальцы нащупывают то, что скрывается за ней. Мой плюшевый позор. Моя тайна. Огромная акула из Икеи, которую я обнимаю по ночам, когда тени на потолке начинают двигаться.

Он извлекает акулу на свет. Берёт двумя руками. С лицом, на котором невозможно прочитать ни одной эмоции. Как вещдок.

Начинает прощупывать швы.

— Что вы делаете? — не выдерживаю.

— Проверяю на наличие прослушивающих устройств, — невозмутимо отвечает, продолжая «допрос» акулы. Его пальцы, те самые, которые вчера растирали мои ледяные ступни, деловито мнут плюшевое брюхо. — В мягкие игрушки их часто прячут. У неё подозрительно большие глаза.

Образ огромного, сурового майора, который на полном серьёзе шмонает плюшевую акулу, прощупывая ей бока с видом опытного таможенника, оказывается последней каплей.

Смех вырывается сам. Сначала тихий, сквозь ладонь, зажимающую рот. Потом громче. Потом до слёз, до икоты, до боли в рёбрах. Это смех на грани истерики, и я прекрасно осознаю механику происходящего. Классический выброс, переключение нервной системы с «бей или беги» на «лежи и рыдай от абсурда». Знание механизма не помогает остановиться.

Майор кладёт акулу обратно на диван. Подходит ко мне и останавливается в шаге. Его ноздри чуть раздуваются.

— У тебя здесь пахнет ванилью, — произносит, и в голосе проскальзывает нечто непривычное. Не мягкость, нет. Скорее удивление. Будто он забыл, что жилое пространство может пахнуть чем-то, кроме казённой стерильности. — И кардамоном. Непривычно.

Возвращается Гоша. На лестнице чисто. Никаких следов проникновения, никаких камер или записок.

— Не бойся, — Гоша подмигивает мне из прихожей, — Робокоп не кусается. Ну, по крайней мере, я не видел. Хотя рычит так, что мама не горюй.

Дима кладёт передо мной на стол бланк заявления. Чистый лист бумаги. Ручка. Всё просто, без церемоний.