Книга Большая охота Крика, страница 170 – Саша Хеллмейстер

— Ты как не индеец,– говорила она и качала головой.– Мать совсем забыла, кто она… но ты помни, Шикоба. Помни, кто ты.

Он равнодушно слушал и не реагировал на второе имя, всегда казавшееся ему придурошной глупостью. Однако Адсила кормила его и он жил у нее, так что нагло сказать в лицо все, что вертелось на языке и в обиженном уме брошенного мальчика, он не мог.

Был колючий декабрь, с поземкой и ледяным ветром, когда он сбежал. В школе в тот день его жестоко побили, потому что били всегда – и у обидчиков было настроение сделать это. Ему посекли бровь острым углом школьного подноса из тяжелого пластика, и Вик обалдело стоял, глядя на компанию ребят двумя годами старше себя – совсем еще мелкий, пусть и высокий, нескладный, как подросший жеребенок. Парни ухмылялись. Они были из благополучных семей, все буквально этим кричало, так что таких как Вик привычно обламывали сразу, чтоб он рос уже запуганным перед ними. Совсем как в собачьей стае, они подсознательно чувствовали, что этот вырастет достаточно опасным, если его не сломать.

И они в первую очередь иронично сломали о него поднос.

Вик как одуревший выскочил из столовой, схватив куртку и рюкзак. С брови на глаз и щеку натекло много крови, он думал – что вообще сделал такого, чтобы так сильно получить, но сердце колотилось быстрее, чем мысли вспыхивали в голове. Он споткнулся и упал, пачкая куртку, джинсы и руки о слякотный снег и грязь, но тут же вскочил и побежал еще быстрее прочь. В ушах пульсировал смех его обидчиков: они радовались, что Вик покинул поле боя с таким позором. Его все очень достало. Он уже шесть месяцев жил у Адсилы и не видел мать. Наивно утешал себя мыслями, что это она, мерзкая старая индеанка, не дает им видеться. В глубине души Вик знал лучше всех, что это не так, но знать и верить – разные вещи. Перепрыгивая через живые изгороди и устремляясь по задворкам прочь от школы, он бежал что есть сил, поскальзываясь на обледенелом асфальте и забыв надеть шапку и застегнуть куртку, к своему дому, настоящему дому, откуда его за что-то выгнали. Так поступает брошенный или потерявшийся пес, который напал на хозяйский след. Даже если он на последнем издыхании, и даже если его ненавидели и держали на цепи в вонючей конуре, все равно он домчится, чтобы умереть, упав у этой самой конуры.

Это была абсолютная преданность, которую Селена не заслужила ничем. Детское чистое доверие, полное слепого обожания. Он помнил досконально те десять раз за всю жизнь, как она читала ему сказки или укладывала на ночь, усовестившись или забыв приложиться к бокалу вина, чтобы заглушить свои голоса в голове. Иногда они звучали не только в голове, но и на заднем дворе, буквально сводили Селену с ума безумным шепотом и резким, до боли в сердечной мышце знакомым голосом покойного мужа, который говорил громче прочих.

И Виктор думал: это все неправда, она меня не бросала. Ее заставили. Так было нужно. Причина не важна – к черту причину! Я сбежал от Адсилы и больше туда не вернусь. Он предвкушал, как удивится мама, что сын примчался домой. Он думал, она заплачет и распахнет для него объятия. Так она никогда не делала раньше, но обязательно сделает сейчас.

Задыхаясь, Вик протаранил костлявые и острые кусты орешника, с колотящимся сердцем наблюдая за тем, как за кронами старых вязов и темнеющего леса на окраине Скарборо показалась крыша его дома. Сердце заколотилось. Он криво улыбнулся и вылетел к забору.