Книга Большая охота Крика, страница 225 – Саша Хеллмейстер

Вообще, многое изменилось после нашего возвращения из мира Иктоми, хотя на первый взгляд мне так не казалось.

Хэлен с мамой теперь жили вдвоем, и в моей старой комнате мама устроила себе кабинет – более большой и удобный, чем прежний. Хэлен с этого сентября посещала ту же старшую школу, где прежде училась я, и особенно преуспевала в точных науках. Я приехала к ним в гости в конце ноября, забрала кое-какие вещи и не почувствовала себя дома. То ли дело мой настоящий дом на Оук-Стрит, тринадцать. Там всегда пахнет лесом. Пусть дом и старый, но в нем было очень хорошо: я любила его всем сердцем. Увидеть его осенью, в обрамлении золотых деревьев, мне, к сожалению, не удалось. В декабре двор замело глубокими сугробами. Мы с Адамом успешно протоптали дорожку от ворот к террасе, и он обещал почистить снег в выходные. Пока только смахнул с козырька крыши снег и смел его с крыльца.

В один из дней я вернулась из полицейского участка, где снова подписывала кучу разных бумаг. От террасы, заливаясь радостным лаем, ко мне пулей подлетела Цейлон. С чужими она была сдержанной и даже суровой, а вот со своими отчаянно виляла хвостом, вываливала розовый влажный язык, норовя поцеловать то в щеки, то в руки, и с любовью прижималась широким черным лбом к коленям, счастливо жмурясь. Приласкав ее и взяв за ошейник, я бодро скомандовала:

— Домой, девочка! Бегом!

Цейлон гавкнула и пробежала по сугробу, отчего черная шерсть стала пятнисто-белой, и вприпрыжку помчалась на террасу. В доме громко играла музыка, но я не удивилась: значит, Адам вернулся из магазина и теперь готовит.

Он жил с нами, пока Вика не выпишут, и каждый день устраивал музыкальное шоу. Он врубил все что душе угодно: от классики кантри до «Нирваны» и инди-рока, мучая мой бедный слух. А недавно удумал шутки ради бегать за мной, облачившись в плед на манер индейского одеяла и завернув его на бедрах и плечах, и с серьезным видом целый день пел. Твердил, что по старой индейской традиции так признается в любви. Я смеялась до слез и просила признаваться немного потише, но Адаму было все равно. Я терпела: было ради чего. Он божественно готовил.

Открыв дверь ключом, я улыбнулась: из кухни пел Сэм Кук, «Принеси это в мой дом», да так громко, что голова тут же разболелась.

— Я дома!– крикнула ему, но вряд ли он услышал.

Я расшнуровала и сняла ботинки, бросила ключи на комод под зеркалом и прошла через общую комнату к кухне. В духовке что-то аппетитно подрумянивалось в заготовленной форме. Окна на кухне запотели от теплого пара с плиты.

Адам весело сжал мою руку в своей и притянул к себе. Он танцевал и сразу увлек в танец и меня. Одну руку положил себе на предплечье, другую крепко сжал в своей ладони. Мы легко закружились по кухне, то и дело посмеиваясь. Мы расходились в стороны и сходились снова, и, хотя Адам был очень весел, в его глазах я заметила странный влажный блеск.

Лилась музыка, и слова были теплыми и искристыми, как рождественский нераспакованный подарок:

Если ты когда-нибудь передумаешьПокидать меня, То верни мне, Верни свою нежную любовь, Принеси ее в мой дом^[27]…

Пока Сэм Кук пел, он держался, улыбался, как обычно, и пытался сохранить на лице ту маску очаровательного весельчака, которому все нипочем, но взгляд говорил больше. Я не смела ничего произносить, только обняла его и прислонилась щекой к груди, крепко зажмурившись. А затем почувствовала, что Адам Каллиген положил голову мне на макушку, крепко обвил руками в ответ и заплакал.