Книга Большая охота Крика, страница 246 – Саша Хеллмейстер

Скарборцы с удовольствием похоронили Вика раньше, чем это сделали официальные власти некоторое время спустя.

Но слово киатат потревожило мое существование, бесцельное и никчемное, наполненное ничем, и пустотой, и прорвой боли – из дыры в груди, которую Вик все же пробил, и для этого никакое оружие ему было не нужно.

— Киатат,– тихо сказал Адам, появившись на пороге моего дома, когда я совершенно не ожидала, холодным мартом,– это означает с их языка: «я теперь в чреве матери». Пропусти-ка меня, Лесли.

* * *

Обряд был простым и тихим, и никого, кроме нас с Адамом, на нем не было. Теодор не мог поехать: он стал молодым отцом, он должен быть возле Рашель и сына. Я понимала его. Я все равно не хотела пока никого видеть.

Но Адам был рядом и, обняв меня за плечи, стоял вместе со мной у покореженных перил моста в том самом месте, где все случилось. Мы смотрели на Себойс, бурный и беспощадный, который отнял моего Вика. И отнял мою жизнь.

В холщовом мешке я сжимала то, что составляло суть Виктора Крейна и с чем не готова была расстаться, думала, вечность, однако Адам сказал – без этого ему, мертвому, будет тяжело.

— Ложные лица нужны им даже там, по ту сторону жизни и смерти,– произнес он.– Ты хочешь сделать ему хорошо, Лесли. Тогда сделай. Ведь ты любишь его.

Он нашел нужные слова, и я поверила в них. Тогда я нашла его маску, сложила ее в холщовый мешок, набила его камнями и, дрожа теперь на мосту, готовилась отправить прямо туда, в воду, чтобы Вакхтерон навсегда был с Виктором Крейном, как при жизни, так и после…

— Нет, я не могу поверить, что его больше нет,– глухо сказала я. Адам покачал головой:

— Простись с ней, Лесли. Тебе станет легче.

Он, конечно, солгал: легче не стало.

Он был удивительно немногословен и даже не похож на себя обычного; но я подумала, сколько боли он испытал, чтобы стать тем весельчаком, которого я знала. Сколько вообще боли должно прийтись на человека, который будет столь бесстрашен и весел даже перед лицом опасности? Он придержал тяжелый мешок, набитый доверху не камнями: грехами Вакхтерона, оттого тот был таким весомым, и я вынула маску, старую и поцарапанную, истертую, покрытую кровью. Черные губы, черные глазницы, алые слезы. В сердце словно провернули нож, в самой глубокой из нанесенных Вахтероном ран. Прикрыв глаза и задрожав, я прикоснулась губами к губам ложного лица, точно это был живой человек, которого я знала и любила и который любил меня так сильно, что не готов был отпустить даже после смерти.

Прижавшись к ним, я ощутила, как по щекам стекают слезы, а потом, сложив маску Вакхтерона в мешок, подошла к краю моста.

Я считала секунды. Каждая из них отмеряла цикл моей новой жизни, которой я не просила у Вика, если его не было рядом. Но он подарил мне ее, потому что обещал: я буду всегда жива,– и, сглотнув горький ком в горле, вытянула руку с мешком над бурлящим водным потоком, а потом в какой-то момент разжала пальцы.

С тяжелым ударом мешок упал в Себойс.

А я приложила ладонь к животу, потому что его скрутило острой болью.

Снаружи, за окном тринадцатого дома на Оук-Стрит в городе Скарборо, округ Сагадахок, штат Мэн, расшумелся осенний ветер. Он перебирал кронами старых дубов, росших близ дома семьи Крейн, и шелковистой травой, которую Лесли Крейн так и не успела подстричь за прошлый месяц. Трава разрослась и вовсю щекотала ей голени, когда она шла через нее к пролеску, чтобы повесить один из упавших ловцов на нижнюю ветку дуба, или когда играла с собакой, или когда просто выходила наружу за утренней газетой.