Книга Метод исключения, страница 61 – Дональд Уэстлейк

Эта перемена, возможно, произошла потому, что Марджори наконец рассказала правду, или хотя бы часть ее, и ей больше не нужно хранить тягостную тайну. (Если бы только для меня все могло быть так же просто.) А также, вероятно, потому, что я согласился пойти к психологу и первая сессия уже состоялась, сколь бы мало ни было достигнуто, и потому, что, похоже, консультации продолжатся.

И, пожалуй, самая веская причина в том, что перемена произошла во мне самом. Может статься, когда я был полон решимости убить того парня, любовника, – и даже не раздумывал над этим, а просто принимал этот факт как нечто неизбежное и неотвратимое… может, в то время я был собран и c подозрением относился к Марджори, следил за ней, вынюхивал, выискивал след добычи. А теперь, когда я себя раскусил и остановил, когда осознал, насколько ужасной была эта идея, и полностью от нее отказался, – может, Марджори чувствует во мне эту легкость и тоже успокаивается.

Длительная безработица – она калечит всех. Не только самого выброшенного за борт сотрудника, но и окружающих. Возможно, с моей стороны это некий снобизм – думать, что средний класс страдает больше, чем другие, потому что я сам принадлежу к среднему классу (и пытаюсь в нем остаться). Но я действительно считаю, что нам больнее, чем остальным. Люди на вершине и у подножия иерархии, богатые и бедные, привыкли к мысли, что жизнь – это постоянные горки: то у тебя все хорошо, то все плохо. Но средний класс приучен к неизменному положению вещей на протяжении жизни. Мы отказываемся от вершин, а взамен нам положена защита от падений. Мы отдаем свою лояльность компании, а она обеспечивает нам благополучие. И теперь этот договор нарушен, и мы чувствуем себя преданными.

Мы, в середине, должны были жить в безопасности, но что-то пошло не так. Когда бедняк теряет свою паршивенькую работенку, в которой у него все равно не было будущего, и вынужден снова жить на пособие, это воспринимается как нечто ожидаемое. Когда миллионер спускает состояние на новое провальное предприятие и внезапно становится банкротом – что ж, он всегда знал, что такая возможность существует. Но когда мы начинаем потихоньку терять доход – и это длится месяц за месяцем и год за годом, – и, похоже, уже никогда не вернемся к тому уровню обеспеченности, защищенности и самоуважения, которым наслаждались прежде, это выбивает из колеи. Выбивает нас из колеи.

И происходит вот что: поскольку мы – семейные люди, это рушит и наши семьи тоже. Дети становятся неуправляемыми (слава Богу, у нас с Марджори нет такой проблемы). Браки распадаются.

Хочу я, чтобы мой брак распался? Нет. Значит, я должен понимать: то, что происходит с нами сейчас, возможно лишь потому, что я так долго сижу неустроенным. Если бы я все еще трудился в «Халсион Миллс», у Марджори не было бы романа на стороне. Она не вкалывала бы на двух дурацких работах. Я не убивал бы людей.

Я не включал радио в «Вояджере», когда после обеда отвозил Марджори в кинотеатр на дневную смену кассиром. Мы разговаривали, и у нас случился настоящий диалог. Это было приятно. Мы обсуждали, не хотим ли посмотреть фильм, который сейчас идет в «Нью-Вэрайети», и она сказала, что постарается сегодня днем понять, стоит ли идти. И мы порассуждали об ужине – что будем есть, купить ли мне продукты, после того как я ее высажу, или нам лучше сходить в магазин позже, когда я заеду за ней. Мы не затрагивали ничего важного – деньги, работу, детей, брак, консультации, – но было достаточно и того, что мы просто поговорили.