Книга Письмо Далай-ламы, страница 69 – Екатерина Чудинова

Он повернулся к Тюфяеву, указав на него с видимым удовольствием:

— А вы, сударь, – такой себе Нил из «На дне». Все порываетесь искать правду в грязи и не боитесь испачкаться. Наш достопочтенный инженер Кениг – это, несомненно, барон из «Смерти Павла I». Он уверен, что без четких чертежей и порядка ни один мост не устоит. Ну а вы, месье Солье, – герой какой-нибудь французской мелодрамы. За улыбкой на публику скрываете не иначе как целый чемодан секретов и парочку чужих грехов.

Бушмаков сделал паузу, обвел всех взглядом и, смеясь, добавил:

— Да, господа, наш Верхнеудинск мог бы стать сценой для целой антрепризы!

— Действительно напоминает тщательно срежиссированную театральную постановку, – заметил Тюфяев, обводя край стакана кончиком пальца. – Шпионы, убийство, гонки… настоящая смесь трагедии и фарса в угоду публике, требующей зрелищ!

Кениг, который до этого молчал, поправил манжеты:

— Осталось только узнать, кого позвали в постановщики.

Дверь кабинета приоткрылась, и в зал вошел Шеккер. Он остановился у двери, провел рукой по лбу, будто пытаясь стереть с него тяготы ночи, и оглядел присутствующих.

— Ну, господа, вы, конечно, уже слышали. Като… – пробормотал он с ноткой раздражения. – Одни неприятности. Весь штат теперь на допросе.

— Да уж, Владимир Павлович, и как ваш Карелин прохлопал. – Бушмаков встал из-за стола и заметил то ли с упреком, то ли с легким ехидством: – Молод, горяч. Но согласитесь, он знает свое дело. Если он ведет себя так, значит, ему есть на что опереться.

Шеккер раздраженно фыркнул, остановился и, стиснув кулаки, уставился в пол, пытаясь подавить нахлынувшее негодование, прежде чем заговорить.

— На что опереться? – огрызнулся он. – На что, по-вашему, он может опереться?

Бушмаков невозмутимо сложил руки на груди.

— Владимир Павлович, вы слишком переживаете, – мягко сказал он. – У Матвея Сергеевича свои методы, у вас свои. И если он копает, значит, ему есть что искать. И пусть ищет! Вот я, например. Пригрел у себя предателя… А ведь в людях-то я, кажется, разбираюсь и обвести меня не так-то просто. А Като? Работал у меня под боком. И что? Обвел вокруг пальца, а я и не понял. Но не в том дело. Мне другое интересно.

— Что еще? – нахмурился Шеккер.

— А что он хотел сказать Матвею Сергеевичу? – задумчиво произнес Бушмаков. – Ведь, как я понял, он намеренно искал встречи с ним. Почему? Что такого знал Като, что не успел рассказать?

Слова Бушмакова повисли в воздухе. Шеккер, услышав вопрос, закашлялся, затем отвернулся к окну, усердно наблюдая, как утренний свет медленно пробивается сквозь сизую дымку. На улице закипала жизнь: торговцы открывали свои лавки, откуда уже доносился запах свежеиспеченного хлеба. У колонки хлопотала женщина, осторожно наливая воду в блестящее ведро. Мимо неспешно проехала телега с молочными бидонами, гремя ободами по неровной мостовой. Возле трактира стоял извозчик, зевая и натягивая поводья усталой лошади.

— Что мог бы сказать Карелину Като? – пробормотал Шеккер, будто повторяя вопрос для себя. – Может, он хотел предупредить… или указать.

— Указать? – тут же уцепился Тюфяев. – Это уже интересно. На что именно?

Шеккер тяжело вздохнул и повернулся обратно к Бушмакову.

— Сложно сказать. Может быть, он что-то понял. Или узнал.