Книга Письмо Далай-ламы, страница 77 – Екатерина Чудинова

— Никаких статей, Федор Игнатович, – отрезал Карелин. – Мы уже обсуждали это. Любая публикация только помешает.

Тюфяев все же попытался возразить:

— Но ведь общественность должна знать, что происходит! Матвей Сергеевич, это же не просто убийство – тут замешаны гонки, караваны, контрабанда, интриги и, возможно… – он понизил голос, – международный скандал.

Карелин выдержал паузу, его взгляд стал холодным.

— Именно поэтому я говорю вам: никакой информации для прессы, пока расследование не закончено. Если вам нечем порадовать редакцию, напишите о погоде. Лето невероятно холодное.

Тюфяев совсем скис, быстро пролистал блокнот и, видимо решив сменить тему, спросил:

— Хорошо, хорошо… Но скажите, удалось ли что-то узнать о медальоне?

Карелин машинально сунул руку в карман и вытащил названный предмет. Его пальцы пробежались по шероховатой поверхности.

— Пока ничего. Но одно я знаю точно: эта вещица буддистская, не японская, – сказал он спокойно, глядя на медальон в свете тусклой лампы.

Глаза Тюфяева загорелись любопытством, он наклонился ближе.

— Буддистская? Ну конечно, буддистская! – Его голос был полон воодушевления. – Видите, я же вам говорил. А что, если это не просто украшение, а часть какого-нибудь древнего ритуала? Или… ключ к тайному заговору?

Карелин посмотрел на него с выражением досады и усталости. Он спрятал медальон обратно, словно отсекая дальнейшие рассуждения журналиста.

— Ваши догадки, Федор Игнатович, оставьте для своих заметок. Я еще не знаю, как он связан с этим делом.

Но Тюфяев не собирался сдаваться. Его глаза блеснули озорными огоньками.

— Матвей Сергеевич, а вы случаем не к Аглае Тимофеевне направляетесь? – Журналист ухмыльнулся, предвкушая, как Карелин смутится.

— А вам-то какое дело? – произнес Матвей сухо. – У меня свои задачи. Лучше займитесь собственными.

Тут Тюфяев понизил голос, как будто собирался рассказать что-то совсем уж скандальное.

— Вы даже не представляете, Матвей Сергеевич! Вчера вечером Аглая Тимофеевна получила записку. Ее принес какой-то мальчишка. После этого она куда-то ушла и вернулась уже поздно. Говорят, была совсем на себя не похожа!

Карелин, который уже собирался прервать поток его слов, замер.

— И что же это должно значить? – Матвей почувствовал, как нарастает беспокойство. И как этой девице удается во что-нибудь да ввязаться! Но теперь, когда в деле фигурировали убийства, ее привычная тяга к приключениям могла обернуться серьезной опасностью.

— Не знаю, Матвей Сергеевич, – продолжил журналист, явно наслаждаясь моментом. – Но вы ведь сами понимаете: записки, ночные прогулки – все это так… подозрительно, не правда ли?

— Вы слишком много фантазируете, – ответил Матвей. – А я, в отличие от вас, предпочитаю опираться на факты.

— Факты, факты… – Голос Тюфяева наполнился театральной драматичностью. – Пожар, буддистский медальон, нападение на караван, убийство Като… Цепочка, согласитесь, занятная. А медальон-то явно непростая побрякушка! Ритуалы, символы, тайные сообщества, шпионы… Кто знает, может, Като нашел информацию не на тех людей и хотел выйти на что-то крупное. А еще, знаете ли, странное совпадение. В ночь убийства кто-то из наших знакомых, так сказать, прогулялся. Случайность?

Матвей отвернулся, давая понять, что разговор окончен, но что-то из сказанного его задело. Он пошел дальше, едва сдерживая раздражение, но спустя пару шагов чертыхнулся и резко повернул в сторону комнаты Аглаи Тимофеевны. Подойдя к двери, он с силой постучал, выждал пару секунд и повторил стук, на этот раз громче.