Книга Письмо Далай-ламы, страница 79 – Екатерина Чудинова

— Теперь вы знаете. И в следующий раз подумайте дважды, прежде чем ввязываться в подобные авантюры. Но… постойте, вы боялись поездов. А Кениг сказал, что железные дороги в России гораздо лучше.

— Матвей Сергеевич, вы о чем? – тихо переспросила она.

— Извините, но мне срочно нужно на телеграф.

Аглая смотрела вслед Матвею, удивленная его безразличием. Еще секунду назад казалось, что он переживает за нее, но теперь эта мысль, едва мелькнув, растаяла. Она невольно провела параллель. Тот француз, представитель чайной компании Катуаров, всегда изыскан и обходителен. Ах, маменька когда-то предупреждала ее об опасностях таких мужчин, о том, что от голубоглазых только беды. Но вчера, когда Аглая возвращалась поздно вечером, Солье встретился ей на лестнице. Он ничего не спросил, не попытался выяснить причины ее состояния, но подал чистый батистовый платок, угадав, что он ей пригодится. Его молчание оказалось куда красноречивее, чем любые слова. Сравнение напрашивалось само собой. Один оставлял ее страдать в одиночестве, а другой освобождал от тяжести сомнений.

А сам объект нечаянных женских раздумий уже шагал прочь, подгоняемый мыслью, которая только что пришла ему в голову. Матвею нужно было срочно отправить сообщение генерал-губернатору Моллериусу. И как он не догадался раньше!

Поздним вечером в гостинице наконец стало тихо, и Карелин пытался расслабиться, играя в бильярд. Вид зеленого сукна столов и тихий стук шаров успокаивали, но усталость не отпускала. За день он обошел полгорода, пытаясь разыскать человека в черном пиджаке, с которым встречался Бушмаков. Скорее всего, Кениг имел ввиду вовсе не сапоги, а чирки. Однако этого было мало. Каждый третий тут носил и пиджак, и чирки. Единственной стоящей зацепкой оказывался разноцветный крой обуви. Никто из простых верхнеудинцев, кроме английского денди, не обращал внимания на цвет. Местные преобразовывали чирки, пришивая к ним голенища. Естественно, из кожи того цвета, какую находили. Поэтому результат оказался не лучше, чем у тех ударов, где шар только подбирался к лузе, но неизменно останавливался в миллиметре от края.

Полдня Матвей шатался по шумным чайным, пропахшим гарью трактирам и холодным улочкам, надеясь добыть хоть крупицу информации.

В чайной ему удалось разговорить старика. Тот сидел за дальним столиком со старой мятой газетой, украдкой бросая взгляды на шумные компании за столиками вокруг. Непохоже, чтобы он читал – скорее, искал повод для беседы или слух, что скрасит вечер. Карелин, быстро оценив ситуацию, снял перчатку, достал из внутреннего кармана рубль и негромко постучал монетой по деревянной столешнице.

— За ваше время и откровенность, – произнес он тоном, который подразумевал: отказа быть не может.

Старик тут же поднял глаза, хищно блеснувшие в полумраке. Он смерил Матвея взглядом, цокнул языком и потянулся за монетой. Матвей быстро отдернул руку и поинтересовался персоной в разноцветных чирках.

— Видел, как же. Рыбак это. Тихий такой. Все на берегу ошивается. Сидит себе с удочкой, а сам, поди, караулит кого-то.

— Караулит, говорите? И часто он там бывает?

Старик усмехнулся, криво повел плечом.

— Да каждый вечер, как по часам. Только рыбы я у него ни разу не видел.

В трактире, где воздух был густым от самоварного пара и табачного дыма, Матвей устроился за угловым столом, вытянув ноги и положив руки на обшарпанную столешницу. Глаза его следили за бойким мальчишкой, который лавировал между столами с чайником, ловко разливая кипяток в чашки.