Книга Пантеон оборотней, страница 114 – Евгения Якушина

Коллежский советник оставил товарищей дожидаться в своём кабинете, а сам направился с докладом к Аркадию Францевичу. Друзья хотели пойти с ним, чтобы выступить свидетелями в истории с рукоприкладством, но Терентьев наотрез отказался, заявив, что тут речь о подозрении в должностном проступке, и такой разговор до́лжно вести с начальством один на один.

Покуда коллежский советник отсутствовал, Белецкий рассказал о результатах их с Терентьевым изысканий.

О заговоре написали пять московских газет, и, по неточным данным, около пятнадцати человек – журналистов и редакторов – оказались замешанными в историю. Семь человек из этого числа были на данный момент мертвы. Двое вроде как стали жертвами лихих людей: одного зарезали при ограблении, а второго – за отказ платить проститутке отлупил сутенёр с подручными, да так, что жадный блудник скончался в больнице, не приходя в сознание. В обоих случаях убийц поймать не удалось.

Ещё трое, включая того, о ком раньше рассказывал приятель Белецкого, умерли, что называется, при невыясненных обстоятельствах, допускающих возможность насильственной причины.

Погибшего под трамваем, по словам некоторых очевидцев, толкнул под колёса какой-то таинственный злодей. Версия эта была ненадёжной, поскольку иные свидетели ничего такого не заметили, а те, что упирали на преступление, описывали убийцу в лучших традициях дешёвых криминальных рассказов: де, был душегуб одет во все чёрное, с чёрной бородой и в чёрных очках, совершил он свое безбожное дело, сатанински расхохотался и скрылся на поджидавшем его чёрном экипаже, запряженном чёрной кобылой, которой управлял, понятное дело, такой же чёрный возница.

Другой бедолага сверзился с лестницы и сломал себе шею. Особых причин подозревать в этом происшествии убийство не было, но и тут всплыли россказни про чёрного человека, которого якобы видели выбегавшим из подъезда после случившегося там несчастья.

Третий из числа таинственно погибших отравился подделочным коньяком, что тоже само по себе из рук вон выходящим инцидентом по нынешним временам не являлось. Из-за сухого закона народ, что победнее, принялся пить всякую бурду, от которой нередко и помирал. Однако осмотр квартиры покойного давал основания предполагать, что бражничал он не в одиночестве, и что его собутыльник, когда журналист начал кончаться, скрылся вместо того, чтобы позвать на помощь.

Две оставшиеся смерти ничего подозрительного в себе не имели. Один писака, много лет страдавший чахоткой и дошедший до последние стадии болезни, скончался от горлового кровотечения. Второй – пропорол ногу ржавым гвоздём и умер от столбняка.

Помимо семерых почивших ещё двое оказались в сумасшедшем доме, один с белой горячкой, а другой с внезапно проявившимся ранним слабоумием (устар. шизофрения). Ещё один был арестован охранкой из-за обнаруженного у него в доме склада запрещённой литературы. Давать какие-либо показания арестант отказывался, а недавно и вовсе объявил частичную голодовку и теперь держался на одной воде. Ещё четверо газетчиков спешно уехали из Москвы. Их места пребывания были неизвестны и всякие попытки их установления пока успехом не увенчались.

Что касалось источника информации, то во всех пяти редакциях повторяли одну и ту же историю. Дескать местная звезда скандальных репортажей внезапно объявляла, что располагает эксклюзивными сведениями о заговоре государственного масштаба с немецкими корнями. Делиться информацией, а также называть своего осведомителя, журналисты наотрез отказывались, намекая на грозящую им и их источнику опасность со стороны остававшихся на свободе злоумышленников. Журналисты требовали зарезервировать под них полосу и подавали материал в печать в последний момент. Публикацию аналогичных статей в других изданиях репортёры объясняли непредвиденной утечкой и обещали, что продолжение истории уж точно будет для их газеты исключительным, но каждый раз день в день одинаковые статьи печатались в пяти московских и шести столичных листках. После каждой публикации в редакции заявлялись жандармские, сперва всё и всех арестовывали, а через день отпускали.