Книга Пантеон оборотней, страница 218 – Евгения Якушина

— Здорово живешь, Власий Демьянович! – поприветствовал хозяина Белецкий.

Тот неторопливо повернулся к гостю и растянул свою щербатую пасть в жутковатое подобие улыбки.

— Белецкий! – пророкотал Птичник Влас. – Давненько ж ты, прусская твоя кость, не захаживал! Уж поди, с Пасхи!

— Дела не пускали, – уклончиво объяснил Белецкий и вынул из кармана два бумажных кулька. – Вот, питомцам твоим гостинец принёс. Канареечное семя. И тебе тоже – чая фамильного^[77].

— Благодарствую! – здоровяк с довольным видом забрал гостинцы и гаркнул. – Лидка! Эй, Лидка! Самовар неси! И сушек… Гость у меня.

За стеной затопало и загромыхало, а после в дверь вкатилась давешняя баба с самоваром.

— Хость! Хость! – сердито ворчала она. – Я, можь, штопать собиралася! А тута, ишь ты, хость нарисовался! Чаи ему с сушками подавай!

Сварливая Лидка водрузила самовар на стол, принесла надколотый заварной чайник, два стакана в латунных подстаканниках и, шваркнув ко всему этому миску с сушками, удалилась, продолжая недовольно гнусить.

— Дура баба! – констатировал Влас. – И характер поганый… Но всё ж сестра. За порог не выставишь!

Он выплеснул в окно остатки спитой заварки и заварил по новой из кулька, принесённого Белецким. Закончив с приготовлением чая, Влас гостеприимно указал разглядывавшему в это время птиц Белецкому на один из двух стоящих у стола табуретов, а сам степенно уселся напротив.

Сделав два мощных глотка и сунув в рот сразу две сушки, Влас поскрёб лысую башку и в раздумьях проговорил:

— Даже и не знаю, кого против тебя, Белецкий, нынче определить… Новенький есть, Петька, но ты его уделаешь. А мне этого малого в субботу выставлять. Он так-то неплох, но агличанами порченный. Скачет, финтит, что шлюшка балетная. А как на кулак нарвётся, так удар и не держит… Ещё Макар есть, ну, тот, что в прошлый раз тебе под дых зело приложил. Только видится мне, что он для тебя недостаточно скорый. Тебе попроворнее противник нужен, чтобы ты ловчее шевелился… Ильшат бы подошёл, но так он, басурманин, третьего дня за мордобой в кутузку угодил. На фабрике кладовщик что-то там про евойного Магомета не то вякнул, ну, и рассвирепел татарин. Четверых опосля в больничку свезли. Остаётся мне самому с тобой покуражиться, – бугай криво подмигнул и осклабился. – Да ты не бойся, Белецкий! Я нонче не в форме. Спину, видать, продуло.

Влас демонстративно поиграл мускулами и мощно расправил грудь.

— Да что ж мне с тобой с хворым-то биться? – подыграл Белецкий – Уж я тебя, Влас, в другой раз отметелю, когда спину поправишь. Да и не за тем я пришёл.

— Во-он оно как, – протянул здоровяк и нахмурился. – Знаешь же ты, Белецкий, что не люблю я, когда ты ко мне с вопросами всякими престаешь. Я чакарить (жарг. доносить) не привык. Чай, не шпанка какая!

— Тот, про кого я тебя спросить хочу, умер, – поспешил успокоить собеседника Белецкий. – И чтобы ты там про него мне не рассказал, ему от того уж ни тепло, ни холодно.

— Всё равно паскудство, – упрямо проворчал поборник уголовной этики. – Пользуешься ты, Белецкий, моим к тебе расположением, но меру-то знай!

— Так я аккурат в меру, – пообещал Белецкий и спросил. – Знаешь ты что про Ваньку Бешеного?

Птичник Влас утробно ухнул и как-то всей своей тушей подобрался.

— А ты верно говоришь, что он помер ужо? – спросил он.