Книга Пантеон оборотней, страница 219 – Евгения Якушина

У Белецкого от изумления брови полезли на лоб.

— Да ты, Влас, никак его боишься?

— Бешеную собаку бояться не срамно, – покачал страшной своей башкой кулачных дел мастер. – Так помер или брешешь?

— Верно помер! Я сам его мёртвым, как тебя, видел, – заверил собеседника Белецкий и постучал себе по виску. – Голову ему прострелили.

— Тодысь ладно, – согласился Влас. – Расскажу, что знаю. Лукавый это был человек.

— В каком смысле «лукавый»?

— А в том смысле, что бесовское отродье, а не человек.

— Лютый такой? Так у вас тут все не херувимы!

— Мало, что лютый. Хотя и это тоже через край. Он ведь всякий раз дело чуть не до смертоубийства доводил. Едва его останавливали окаянного! Но не в этом дело! Он, Ванька этот, какую-то особую силу имел, да такую, что не в руках или ногах, а чёрную силу! Нечистую!

Белецкий состроил скептическую мину.

— Ну уж, ты расскажешь! Сказки всё! Не бывает в людях этакой силы. Ловок был, силён, зол, бесшабашен – вот и вся бесовщина.

— А ты, Белецкий, коли не веришь, так чего спрашиваешь! – обиделся здоровяк. – Я тебе как есть говорю, не то чтобы с чужого языка. Сам видал, как он сопротивников своих околдовывал! Его из-за этого-то и отвадили от боёв. Верно тебе говорю, Белецкий, нечестью он был! Как есть, нечестью!

Птичник Влас сплюнул и перекрестился.

— Так что же он такое делал? – уже куда более заинтересовано спросил Белецкий. – Как чары наводил?

— А чёрт его знает! – передёрнул мощными плечами бугай. – Так-то оно и непонятно было. Вроде ничего и не делал, да только второй боец вдруг всякую перед ним силу терял, будто его опоили чем. А ещё люди говорят, тут-то я уж сам на себе не испытывал, что страх в сопротивниках появлялся такой, что стыло нутро. Будто они пред зверем диким. Будто волк им на грудь бросается, а потом кишки рвёт. От многих такое слыхал. И даже от тех, кто более-то никогда и ничего не убоялся. В общем, говорю тебе, Белецкий, Ванька твой Бешеный душу чёрту, видать, продал, чтобы непобедимым сделаться. Оттого и побить его никто не мог, хоть конституция у него так себе, и техники никакой. Это я тебе со всей ответственностью заявляю. Чёрный был человек! У бесов на сковородке, стало быть, нынче корчится, али в карты с ними режется. Одно слово, нечисть!

Вернувшись домой, Белецкий нашёл Дмитрия Николаевича в мастерской, где тот уже успел навести порядок.

Вопреки обыкновению всё в студии было разложено по местам, причём с какой-то маниакальной системностью: краски – по цветам, кисти и подрамники – по размеру, эскизы – по темам и времени создания и так далее. Такое неожиданное проявление пунктуальности, совершенно несвойственной для творческой и небрежной Рудневской натуры, кольнуло душу Белецкого. Он и без того понимал, что вандализм, учинённый в мастерской неизвестными взломщиками, был для его друга буквальным личным надругательством, но то, насколько тяжко было это потрясение, он понял только теперь, определив во внезапной одержимости порядком болезненное стремление Дмитрия Николаевича очистить свою святая святых от малейшего следа прикосновения чужих злонамеренных рук.

Руднев сидел посреди всего этого невообразимого благоустройства на полу, а перед ним лежали листы с записями и зарисовками. Хотя бумаги и были разбросаны с характерной для Дмитрия Николаевича небрежностью, свидетельствующей о том, что его душевное состояние вроде бы уже успело прийти в норму, при появлении друга и его попытке освободить себе место на подоконнике, переложив оттуда на диван стопку альбомов, лицо у Руднева зло дёрнулось, а во взгляде появилась истерическая нетерпимость. Белецкий торопливо вернул альбомы на место и замер, боясь к чему-либо прикоснуться. От этого его растерянного вида Дмитрий Николаевич пришёл в себя. Он провёл рукой по лицу, будто отгоняя наваждение, а потом с несколько виноватым видом произнёс: