Онлайн книга «Пантеон оборотней»
|
— Так чего ж делать-то нужно? – растеряно спросил слегка обалдевший от заумности речей Тимоха. — Так надоть с нею это… Как её, едрить?.. А!.. Полярность! Во!.. Полярность нужно к бабе применять! — Чаво применять? — Темнота! Полярность, говорю! Ну, как у магнитного железа, знаешь? Одной стороной притягивается, а другой, наоборот, отпихивается. Так и жену! То, значит, всё ей наперекор, а то исключительно по ейному. Я вот со своей старухой до сих пор только так и справляюсь. Приду, стало быть, и говорю, всё, мать, указ по полиции вышел, что жалование нам урезают, потому как казна войною поизносилася. Давай экономь на всём! Она, конечно, повоет, поскулит. Платьишко старое из сундука вынет и залетает, мне в старые портки клинья вставит, чтоб на задницу лезли. Супец пожиже варить начнёт. А я так через неделю заявлюсь с кульком пшеничной муки, маслицем сливочным да с колбаской Краковской и порадую. Мне, скажу, за отменную службу начальство премию выдало, на, мать, пеки хлеб, будем бутеброжить, как бары. Так старуха-то моя сразу и счастливой деется. Понял? — Так это ж обман! – возмутился Тимоха и поспешил заручиться поддержкой начальства. – Ваше высокоблагородие, разве ж можно жену обманывать, коли любишь? — Коли любишь, нельзя, – авторитетно заявил помощник начальника московской сыскной полиции, поднимая воротник и поглубже засовывая руки в карманы. – Семейное счастье только на доверии строится и уважении взаимном… Проповедь коллежского советника прервали донесшиеся из начала переулка звон разбитого стекла, пьяная брань, хохот, а после грянуло разливистое пение цыганского хора: «К нам приехал! К нам приехал Степан Михайлович дорогой! Стёпа, Стёпа, Стёпа, Стёпа, Стёпа, Стёпа, Стёпа, пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!» — Это у Рябушинских[79] гуляют, – со знанием дела объяснил Порфирий Никодимыч. – Празднуют видать чавой-то… — Не вовремя они взялись праздновать, – проворчал Терентьев и приказал городовым. – Идите-ка вы, братцы, к Банкирскому дому и следите, чтобы иного вашего брата там не было. Если кто для пресечения дебоша полицию кликнет, сами вызовитесь бузотёров унять, но ничего не предпринимайте. Скройтесь и, как уговорено, ждите сигнала. Служивые козырнули и, придерживая шашки, потрусили к купеческим палатам, из окон которых теперь неслось надрывистое: «Сколько счастья, сколько муки Ты, любовь, несёшь с собой!» — Лирический вечер выдался, – хмыкнул коллежский советник, зябко поёжился и добавил. – Лучше б плясовую завели! Руднев, по настоянию Белецкого одетый в плотное шерстяное пальто и замотанный в шарф, надёжно защищавший его от осады промозглого сырого воздуха, тихо рассмеялся. — Неужто вы, Анатолий Витальевич, романсов не любите? Признайтесь, сами, небось, их сочиняете! Такой-то знаток в сердечных делах! Даром, что всю жизнь на холостяцкую ногу! Терентьев в ответ на шутку сперва промолчал, а потом заявил совершенно неожиданно для друзей. — Я, к вашему сведению, господа, не холостой, а вдовый. — Вы были женаты? – изумлённо переспросил Белецкий. – Почему вы никогда об этом не рассказывали? — А вы никогда не спрашивали, – ответил коллежский советник. — Так, если позволите, теперь спрашиваем. Расскажите, Анатолий Витальевич! – попросил Руднев. — Да что тут рассказывать, – пожал плечами сыщик. – История самая обыкновенная. Был я ещё с пацанов влюблён в дочку соседа, владельца трёх скобяных лавок. Мы жили тогда в Хамовническом переулке. Отец мой служил чиновником ветеринарной службы, скотобойни и колбасные заводы инспектировал. До титулярного дорос. А однажды, мне тогда всего пятнадцать лет было, его на одном из складов телегой придавило, спину поломало, так что он до конца своих дней недвижимым оставался. Люди говорили, что его нарочно под колёса толкнули, потому как неудобным был, взяток не брал. Пока отец служил, мы, понятно, небогато жили, а как покалечился, так и совсем, хоть на паперть иди. Пенсии едва на хлеб хватало. Я тогда хотел гимназию бросить и работать пойти. Но мать запретила. Она у меня рукастая была, стала для состоятельных барынь и богатых купчих бельё женское шить по всяким там французским журналам. В общем, кое-как из нищеты выкарабкались. Я гимназию закончил и подал заявление в полицию. Матери не сказал, она бы меня прибила. Ей всё виделось, что я университет закончу и в большие чины выйду. Работала ради этого так, что пальцы артритом скрутило. Да только на университет мне бы и близко с её заработка не хватило… Надел я полицейский мундир и пошёл свататься, а отец моей избранницы мне в лицо плюнул и за дверь выставил. Я, говорит, не затем всю жизнь капиталы сколачивал, чтобы кровиночку свою за нищеброда отдать… Прилюдно скандал учинил… Меня такая обида взяла… Уж не знаю, что бы я тогда по молодости и дурости вытворил, да только пришла ко мне моя голубка тайно от своего отца и пообещала, что ни за кого, кроме меня, замуж не пойдёт, как бы её родитель ни настаивал. Уж лучше в монастырь! Дослужился я до помощника участкового пристава аж в двенадцатом классе, и снова свататься. Вот, говорю, я теперь чиновник МВД с сорока пятью рублями жалованья… Меня снова взашей. Что делать? Думаю, надо бросать службу и в частную охранную контору подаваться. Не хотелось мне этого, но деньги нужны! Сколько ещё моей суженной ждать меня и отцу перечить? Я ведь понимал, что рано или поздно он бы её всё равно насильно выдал, чтобы в девках не осталась. Написал я заявление, несу приставу, а тут мне навстречу по коридору идёт такой важный, солидный господин. Поравнялся со мной и палец мне в грудь упёр. Ты, говорит, Терентьев? Так точно, отвечаю. Ты, спрашивает, тех воров нашёл, что у купчихи Стрельновой сервиз и брошь старинную увели? Я, говорю. И Афоньку-Косолапа, что с бандою своею прохожих по ночам в Хамовниках громил, ты выследил? Точно так! А хочешь ты, добрый молодец, из наружной полиции в сыскную пойти служить? Я, говорит, её начальник, Михаил Аркадьевич Эфенбах. Слыхал, небось? Как не слыхать! Эфенбах живой легендой тогда в Москве был. В другой бы раз от такого его предложения я бы ему в ноги кинулся и сапоги бы целовал за оказанную мне, дураку, честь, но тут заколебался. У сыскарей-то жалование тоже хрен да малинка. Эфенбах метания мои заметил и спрашивает, неужто я в сыскном служить не хочу? Ну, тут я ему всё, как на духу, и выложил: про инвалида отца, про мать белошвейку с больными руками, про суженную свою, про её родителя-сквалыгу и про планы оставить коронную службу. |