Книга Пантеон оборотней, страница 78 – Евгения Якушина

— Предлагаю выпить за новый деловой союз, – произнёс он без особого энтузиазма и разлил ликёр по рюмкам.

Его супруга, порхая вокруг стола, словно огромный одуванчик в своей невообразимой блузке, принялась раздавать гостям изящные калишки (польск. kielich – «стопка») с искрящимся благородным напитком густого вишнёвого цвета.

— За вас, дорогой мой Фридрих! – манерно промурлыкала она, салютуя Белецкому.

Все выпили, и обстановка заметно разрядилась. Белецкий решил, что самое время возобновить разговор о книгах, но вдруг понял, что с ним что-то не так. Он почувствовал, что осоловел и с трудом соображает, будто пьяный, чего быть никак не могло, поскольку Белецкий обладал способностью пить, практически не хмелея. По крайней мере его бы точно не развезло от выпитого за этот вечер.

Белецкий испугался. Он хотел было кинуться прочь из немецкой гостиной, но ноги его сделались ватными, голова кружилась. Опираясь о секретер, он ещё несколько секунд стоял, потом начищенный до блеска паркетный пол, накренившись, метнулся куда-то в сторону, и Белецкий упал. Мир вокруг него стал сжиматься, растворяясь по периферии в колышущемся сером тумане. Голоса удалялись и тоже таяли. Ускользающее сознание в панике цеплялось за последние различимые Белецким образы и звуки.

Он услышал истеричный вопль пана Бержинского: «Ты кого привёл, свинья!» и увидел над собой заинтересованную морду Нерона, а где-то высоко над ней – два новых лица, одно из которых было ему знакомо, но вспомнить имя Белецкий уже не успел.

Сознание возвращалось к Белецкому медленно и никак не хотело проясняться. Наконец он смог различить среди мутных плывших перед глазами пятен черты человеческого лица, которые постепенно становились всё чётче, а спустя ещё вечность облик склонившегося над ним человека приобрел фон в виде голой стены, крашенной в грязно-желтый цвет, и белёного потолка с нестерпимо яркой электрической лампой без плафона.

— Wo ich? (нем. Где я?) – едва смог выговорить он.

— В морге, – ответил знакомый голос с характерным прибалтийским акцентом.

Выясненное местонахождение Белецкого в этот момент нимало не удивило.

— Bin ich tot? (нем. Я умер?) – уточнил он на всякий случай, не сомневаясь в ответе.

Но собеседник опроверг высказанное им предположение.

— Нет, хотя имели на это неплохие шансы.

В поле зрения Белецкого вторглось ещё одно лицо, и тут он понял, что собеседником его является доктор Петуш, из-за плеча которого выглядывает до крайности встревоженный Анатолий Витальевич.

— Слава тебе, Господи! – крестясь произнес коллежский советник. – Никак оклемался!

Белецкий слегка повернул голову, чтобы осмотреться, но из этого ничего не вышло. В глазах у него тут же помутилось, в ушах зазвенело, желудок скрутило узлом. Желтая стена, слепящая лампа и ещё какие-то неразличимые им предметы поплыли вокруг него хороводов.

— Лежите спокойно, – строго велел доктор.

В тонких подвижных пальцах лифляндца появился шприц. Он выпростал руку Белецкого из-под грубого шерстяного одеяла, в которое тот был укатан под самый подбородок, вколол под кожу что-то жёлтое и маслянистое, пощупал пульс и снова укрыл.

— У меня для вас, Белецкий, есть плохие и хорошие новости, – заявил он абсолютно бесстрастно. – Плохие заключаются в том, что вас чем-то отравили. Возможно, опоили снотворным так, что мы вас насилу добудились, и приходить в себя вы будете ещё несколько часов, а то и сутки. Из хорошего имею сообщить, что у вас очень крепкое сердце, и что ваши поломанные рёбра полностью срослись.