Книга Личный паноптикум, страница 102 – Евгения Якушина

— Modus operandi предыдущих убийств тоже говорит в пользу того, что об убийстве Дмитрия Николаевича речи не идет, – поддержал Дягелев. – Когда убийца решит убить Руднева, предупреждать он его точно не станет. Потому что любой здравомыслящий человек после такого предупреждения никому не позволит приблизиться к себе таким образом, чтобы придушить голыми руками, глядя в лицо… Разве только убийцей окажется женщина, чарам которой господин Руднев наивно поддастся…

Дмитрий Николаевич жестом прервал рассуждения Филиппа Ивановича о роковом коварстве дамского обаяния и спросил:

— Анатолий Витальевич, сколько в конторе пишущих машинок?

— Три «Ремингтона», – ответил надворный советник и тут же кликнул дежурного. – Мне прямо сейчас нужны образцы текста с трех пишущих машинок, – приказал он и надиктовал текст записки.

Дежурный кинулся исполнять, а Терентьев спросил Руднева:

— Если предположить, что смысл написанного: «картина при вас», это что-то вам говорит? У вас есть полотна этого – как его, дьявол?! – Босха?

— Что вы, Анатолий Витальевич! – отмахнулся Дмитрий Николаевич. – Я, конечно, богат, но не настолько, чтобы иметь в своей коллекции работу Иеронима Босха. Наследие великого нидерландца – это десяток или пару десятков творений, а подлинное авторство установлено у пяти-семи. Насколько я знаю, в России ни в частных коллекциях, ни в общественных музеях Босха нет.

— Тогда, может быть, имеется в виду, что вы изображены на его картине? – продолжал допытываться Терентьев.

— Помилуйте! Босх жил и творил в пятнадцатом веке!

— Ну, не буквально! Вы же говорите, что у вас есть какие-то там ассоциации, – настаивал надворный советник. – Вдруг у него где художник нарисован? Или… Или миннезингер какой в одной перчатке?.. Я не знаю, кто еще может быть на вас похож?

Руднев покачал головой.

— Вы, Анатолий Витальевич, видимо, не представляете специфику изобразительной формы Босха. У него, так сказать, очень своеобразные работы, особенно в плане персонажей. На его картинах обычно очень много образов, абсолютно фантастических и парадоксальных. Он рисовал воображаемых тварей, символических химер, исчадий ада. С учетом отношения ко мне преступника он мог углядеть меня буквально в каждой картине.

— То есть у вас нет идей?

— У меня есть идея! – неожиданно сказал Белецкий и, оторвавшись от подоконника, направился к двери. – На углу напротив книжный магазин господина Собакина. У него лучшие литографические альбомы купить можно. Глядишь, и Босх у него найдется, которого в вашей библиотеке, Дмитрий Николаевич, к слову сказать, нет. Дайте мне пять минут, господа.

С этими словами Белецкий спешно ушел.

Тем временем вернулся дежурный и принес три копии записки, отпечатанные на конторских машинках. Руднев впился в них наметанным взглядом, с минуту внимательно разглядывал, сравнивая с оригинальной запиской, а после отдал Терентьеву, покачав головой.

— Злоумышленник печатал на другой машинке, – заявил он уверенно – И на ней же он печатал прошлую записку, ту, что на «Клевете».

Надворный советник нацепил очки и сам повторил экспертизу, хотя и не сомневался в выводе Руднева, обладающего феноменальной способностью запоминать и различать любого вида изображения, шрифты, почерки, а, кроме того, лица.