Книга Личный паноптикум, страница 103 – Евгения Якушина

Пока Руднев с Терентьевым сопоставляли литеры, Дягелев допытывался у дежурного, не оставлял ли ему доктор Рыбинский заключение для господина надворного советника. Ответственный малый воскресил в памяти события дня в мельчайших подробностях и сообщил, что Евдоким Лаврентьевич ему ничего не оставлял, а также подтвердил, что незадолго до пожара ассистент испросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы, по его словам, позвонить Филиппу Ивановичу, а после сразу ушел.

— Евдоким Лаврентьевич сильно хромал? – спросил Руднев.

— Так, ваше высокородие, он же всегда хромает, – отозвался дежурный.

— Вам не показалось, что в этот раз больше обычного? – уточнил Терентьев.

— Да, я ж к нему не присматривался, – замялся дежурный. – Оно ж неудобно, коли у человека изъян какой… – служивый непроизвольно покосился на перчатку Руднева и совсем смутился.

— А в целом Евдоким Лаврентьевич как выглядел? – задал вопрос Филипп Иванович, у которого от беспокойства о помощнике заметно убавилось обычного для него высокомерия и раздражительности. – Вам не показалось, что он нездоров или расстроен?

Дежурный наморщил лоб, старательно припоминая:

— Вот теперь, когда вы меня спросили, господин доктор, я начал думать, что он, может, и вправду хворым был, – ответил дежурный. – У него пот по лицу градом тек. Это вроде по жаре-то такой и немудрено, мы все тут взмыленные, что кони в упряжи, но он уж больно бледный был, аж зеленый, и руки у него тряслись, я заметил.

Терентьев вопросительно воззрился на доктора, и тот утвердительно качнул головой:

— Евдокима Лаврентьевича несколько раз так прихватывало, что мне приходилось ему морфий колоть, – сказал Филипп Иванович. – Если и в этот раз боль была такой же сильной, он мог по дороге домой потерять сознание. Возможно, он попал в больницу. А может, грабители воспользовались его беспомощностью, и он теперь лежит в какой-нибудь грязной подворотне с ножом в боку или с головой проломленной!

— Да будет вам, Филипп Иванович! – проворчал Терентьев, впрочем, без чрезмерной уверенности. – Средь бела-то дня человеку максимум карманы вывернуть могут, тем более если, как вы предполагаете, он в бесчувствии находился и сопротивляться бы не стал. Найдем мы вашего Рыбинского, не беспокойтесь!

И Анатолий Витальевич дал распоряжения насчет немедленных поисков.

Тут вернулся Белецкий, неся под мышкой нечто, завернутое в дорогую бумагу.

Он выложил сверток на стол и бережно развернул.

— Это сборник мастеров Северного Возрождения, – пояснил он. – В нем есть пять литографий Босха: «Семь смертных грехов», «Сад земных наслаждений», «Воз сена», «Ecce Homo», «Искушение святого Антония».

Белецкий раскрыл альбом на нужной странице и стал перелистывать.

Терентьев шумно втянул воздух через стиснутые зубы.

— Я говорил вам, что Босх по-своему уникален, – начал Руднев, понявший реакцию Анатолия Витальевича на свой лад. – Он рисовал чудовищ, которые символизировали…

— Руднев, избавьте меня от ваших лекций! – простонал надворный советник. – Это же ужасно!

— Мои лекции или Босх? – несколько уязвленно уточнил Дмитрий Николаевич.

— Количество народа на этих картинах! – рявкнул Терентьев, снова и снова перелистывая альбом. – Он же бойню устроит! Дмитрий Николаевич, вы сказали, что всего известно около двадцати картин. Скажите мне, что не на всех из них базарный день нарисован!