Книга Личный паноптикум, страница 138 – Евгения Якушина

Только выйдя к Китай-городу, они убрали револьверы и перевели дыхание, а желание до разговора вернулось к ним лишь к тому моменту, как они дошли до оставленного на Яузском бульваре экипажа.

Терентьев вызвался отвезти Руднева и Белецкого на Пречистенку, намереваясь сам вернуться в контору.

По дороге Дмитрий Николаевич поделился с друзьями своими выводами насчет схожести рисунков в «Захаровском» кабаке и Бахрушинской галерее.

— Убийца составил целое изображение по нескольким фотографиям и перевел его на стекло, – объяснил он. – А после с помощью системы линз и ламп спроецировал на стену галереи и обвел. Поэтому картинки идентичны. А это значит, он снова обвел нас вокруг пальца, оставив без улик.

— Не убивайтесь, друг мой, – утешил Руднева Анатолий Витальевич. – Суд к заключению экспертов в вопросах схожести почерка и тому подобного, как вы знаете, относится с сомнением. Но вот ежели мы найдем фотографии и стекло с рисунком, тут уж ему не отвертеться, – и, немного помолчав, надворный советник мрачно добавил. – Да и что-то мне подсказывает, Дмитрий Николаевич, что до суда дело у нас не дойдет.

Дома Дмитрия Николаевича и Белецкого прямо в прихожей встретил Тимофей Кондратьевич, имевший вид чрезвычайно довольный и заговорщицкий.

— К вам, барин, дама пожаловала, – сообщил старик с пафосом. – Красивая, но уж больно печальная. Изъявила желание вас подождать. Я ее в малую гостиную проводил и холодной лимонной воды ей подал. Прикажете предупредить гостью о вашем приходе?

Старый дворецкий давно уж был одержим идеей женить ненаглядного барина, чтобы тот, по его словам, наконец перебесился и прекратил подставлять себя под разбойничьи ножи и пули, а еще наплодил бы детишек, коих ему – старику – уж очень хотелось успеть понянчить. Доходя до этого места в своих рассуждениях, Тимофей Кондратьевич начинал шмыгать носом и тереть глаза дрожащей морщинистой рукой, пряча непослушные стариковские слезы.

В плане выбора невесты у верного слуги была своя система, в соответствии с которой всякая дама или барышня, позирующая барину, считалась легкомысленной и недостойной, а всякая устоявшая перед искушением быть запечатленной талантливой Рудневской рукой – приличной и благородной. Мнение свое Тимофей Кондратьевич объяснить никак не мог, но жарко отстаивал в задушевных беседах с Белецким, который с некоторых пор начал активно поддерживать матримониальные идеи старика в отношении Дмитрия Николаевича, хотя и расходился с ним в принципах оценки кандидаток на роль госпожи Рудневой, будучи куда как более взыскательным.

Дмитрий же Николаевич при разговорах о женитьбе отшучивался в своей обычной иронической манере или же сбегал от докучных доброжелателей и укрывался в своей мастерской. Не то чтобы он был противником брака или вовсе не видел себя в роли супруга и отца семейства, просто и у него было об этом вопросе свое представление, заключавшееся в том, что идти под венец должно с той единственной и Богом ему предназначенной, кою он еще так пока и не встретил, несмотря на все свои многочисленные романы.

— Что за дама, Тимофей Кондратьевич? – спросил Руднев.

— Она не представилась, – продолжал крутить интригу дворецкий. – Но по всему видать, из общества. И хороша очень, хотя и в полутрауре. Похожа на иностранку. Без кольца.