Книга Личный паноптикум, страница 51 – Евгения Якушина

У всех, наблюдающих эту сцену, даже у Савушкина, мелькнула одна и та же мысль: если Иннокентий Федорович свои убежденность и негодование сыграл, он был величайшим актером.

— Я не хотел оскорбить вас и, тем более, мадмуазель Флору, – вскинул руки Дмитрий Николаевич. – Простите, если мой вопрос вас задел!

Золотцев еще немного посверкал на Руднева глазами, а после весь его гнев враз перешел в слезы.

— Их яснословие – несчастная женщина! – зарыдал он, утирая глаза уже насквозь мокрым платком. – Она абсолютно одинока! Знать будущее – проклятье! Она из-за этого никого к себе близко не допускает! У нее нет ни единого друга!..

— А враги? – Дмитрий Николаевич снова прервал фамильяра. – Враги у нее есть?

— Ну что вы такое говорите! Откуда?! Их яснословие никому никакого зла никогда не сделала!

— Тогда как вы объясните вчерашний инцидент с вином? – сдержанно суровый тон Дмитрия Николаевича заставил фамильяра испугано замереть.

— Вы уверены, что в вине был яд? – пролепетал он.

— По крайней мере снотворное, – сухо ответил Руднев и спросил. – Кто подавал вино?

— Я, – упавшим голосом ответил фамильяр. – Я и бутылку принес, и на стол подал, и открывал тоже я…

— А кто-то мог что-нибудь незаметно добавить в бутылку, когда она была открыта? – вставил вопрос Анатолий Витальевич.

Иннокентий Федорович отчаянно замотал головой.

— Нет! Я вино открывал при их яснословии. А после уж и Дмитрия Николаевича к ней привел. И из зала она точно не выходила… Галатея мне так сказала.

Руднев и Терентьев обменялись взглядами, и надворный советник спросил.

— У вас есть еще вопросы, Дмитрий Николаевич?

— Нет, – ответил тот.

— Что ж, в таком случае, господин Золотцев, вы можете быть свободны, – чиновник особых поручений подал Савушкину знак, что тот может прекратить записывать. – Однако прошу вас, Иннокентий Федорович, коли надумаете из Москвы уехать, извольте меня предупредить.

Фамильяр растерянно поднялся на ноги.

— Так я могу идти? – неуверенно переспросил он.

— Да, говорят же вам. Идите, – подтвердил Терентьев.

— Я вас провожу, – вызвался Белецкий.

Иннокентий Федорович неуверенно направился к двери, но, не дойдя, остановился.

— А Калисто как? Вы отпустите ее, господин надворный советник? – озабоченно спросил он.

— Сперва показания с нее сниму. Если все, что вы тут рассказали, подтвердится и господин Руднев не станет выдвигать против вас никаких обвинений за учиненную вами над ним насмешку, то никаких причин задерживать ее у меня нет, – заверил Анатолий Витальевич.

Золотцев кивнул и удалился в сопровождении Белецкого.

— И какие у вас, Дмитрий Николаевич, насчет всего этого мысли? – поинтересовался Терентьев, когда дверь за фамильяром закрылась.

Руднев развел руками.

— Я не знаю, что думать! – признался он.

Терентьев нахмурился.

— А про визитную карточку что скажете?

— Мне хочется верить, что это – игра разума, как сказал Белецкий.

— Игра разума, говорите, – повторил Анатолий Витальевич. – Скверная какая-то игра… Как по-вашему, фамильяр тоже игры с нами играет?

— Мне кажется, он в своих играх полностью покаялся, – ответил Руднев. – Я склонен ему верить.

— Как вы тогда объясните все эти предсказания и отравленное вино?

— Объяснение может быть только одно, – жестко произнес Дмитрий Николаевич. – Все на пифии сходится.