Книга Личный паноптикум, страница 67 – Евгения Якушина

— Ваше бродь, не погуби! – взвыл сторож, умоляюще глядя на полицейского чиновника.

— Высокоблагородие, – поправил тот и, отстранив мужика, шагнул в контору. – Что тут у тебя?

— Ваше высокобродь! – заканючил сторож. – Бес попутал! Не погуби!

— Рассказывай все! Там посмотрим, – приказал Анатолий Витальевич.

— Это все Степан ентот окаянный! – запричитал сторож, переводя испуганный взгляд с одного незваного гостя на другого. – Он придумал лед-то налево сплавлять! Говорит, по такой жаре не заметют. На убытки спишут.

— А к статуе Степан ваш какое отношение имеет? – снова заговорил Руднев.

— Так он же, проклятущий, с идолищем этим еще два ящика ворованного льда на подводы погрузил!

Руднев с Терентьевым переглянулись.

— Покажите хранилище, откуда лед воровали, – велел Анатолий Витальевич.

Звеня ключами, причитая и каясь, сторож повел их к погребам.

— Здеся, – указал он на дальний от конторы погреб.

— Статуя тоже здесь была? – уточнил Дмитрий Николаевич.

— Не-а… Статую пилили в первом. Тама кабаны самые крепкие.

— Открывайте, – скомандовал сыщик.

Сторож отпер замок и откатил засов.

— Отойдите, Дмитрий Николаевич, – велел Терентьев.

Руднев отступил на шаг, а Анатолий Витальевич отворил тяжелую дверь и, забрав у сторожа фонарь, шагнул в темноту. Вслед за ним вошел Белецкий. Савушкин же, признаться, недолюбливающий подземелья, замешкался на пороге, неуверенно промямлив вслед начальству, что станет сторожить подозреваемого.

Из погреба пахнуло ледяной сыростью и запахом тлена, не таким сильным, как в злополучном сарае или Мочаловском доме, но заметно ощутимым.

— Черт… – ежась пробормотал Дмитрий Николаевич и нетерпеливо крикнул. – Что там?

Терентьев и Белецкий вернулись из погреба. У последнего в руках была какая-то тряпица, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся узорчатой шалью.

— Он хранилих здесь, но сейчас там ничего нет, – мрачно сказал Терентьев и кивнул на шаль. – По свидетельству дворника на няне Агаты был яркий платок. Предъявим для опознания.

Надворный советник надвинулся на сторожа.

— Куда статую повезли, знаешь?

Вконец ошалелый от страха сторож пролепетал:

— В конторе квитанция имеется…

Пока они возвращались в контору, Руднев расспрашивал мужика.

— Вы Степана этого хорошо знаете? Где он живет?

— Так поди и совсем не знаю! Он неделю как при извозе. Заместо Прокопыча. Тот-то вроде как занедужил, ну, и Степана прислал.

— А Прокопыча где найти?

Сторож назвал адрес.

— Кто лед ворованный грузить помогал?

— Степан каких-то босомыг приводил. Разных каждый раз.

— Как выглядит Степан? Старый? Молодой? Приметы какие-нибудь?

Сторож неопределенно дернул плечами.

— Да шут его знает! Так-то вроде и не старик, но борода и волосья седые. Волосья-то у него, что копна, и рожа тоже вся заросшая…

— Цвет глаз? Шрамы?

— Это я, барин, не приметил. Чаво мне его разглядывать-то? Чай не жениться!

— Роста какого?

— Да обычного роста… Как все…

— Как я? Или как он? – Руднев кивнул на Белецкого.

— Леший его поймешь! Сутулый он. Может, как вы, а может, и как он, только согбенный.

Дмитрий Николаевич показал сторожу портрет журналиста.

— Похож? – спросил он.

Сторож замотал нечесаной башкой.

— Не, барин! Я ж вам говорю, Степан косматый, а этот, на картинке-то вашей – плешивый.

Вернувшись в контору, сторож кинулся к потрепанной амбарной книге и, полистав, вынул из нее сложенный вдвое листок.