Книга Личный паноптикум, страница 96 – Евгения Якушина

— Но-но, Савушкин! – Дмитрий Николаевич притулил Савелия Галактионовича на стул и встряхнул. – Уже все хорошо!.. Ну-ка, взгляните на меня! Вот так!.. Помните, какое сегодня число?

Молодой человек, всхлипнув, ответил.

— Вот и не забывайте, – усмехнулся Руднев. – Будете второй раз день рождения отмечать.

Оставив младшего делопроизводителя приходить в себя, Руднев подошел к Анатолию Витальевичу, который склонился над привалившимся к стене Старинным и своим галстуком перетягивал ему руку. Разорванный рукав у Вениамина Юрьевича был в крови.

— Зацепило, – объяснил надворный советник. – Не сильно. Кость не задета.

Несмотря на заверения Терентьева, фотограф, очевидно, испытывал нешуточные страдания. Он плаксиво причитал и жалостливо стонал.

— Потерпите, Вениамин Юрьевич! До свадьбы заживет! – попытался успокоить его Руднев. – Могло быть гораздо хуже!

— Хуже! – со слезой в голосе воскликнул Старин. – Куда еще хуже?!

Только теперь Дмитрий Николаевич обратил внимание, что здоровой рукой фотограф прижимает к себе свой драгоценный Кодак, и что в боковине фотоаппарата зияют две дыры.

Тут набежали люди, и Старин был передан их заботам.

Пожар совсем потух, но архив походил на поле боя.

Посреди всего этого хаоса удрученно застыл Белецкий, и в лице его читалось полное отчаяние.

— Бросьте убиваться, Белецкий! Черт с ними, с бумагами! – Анатолий Витальевич хлопнул друга по плечу. – Главное, все живы остались!

— Господа, – упавшим голосом проговорил Белецкий, – это моя вина! – он указал на какие-то осколки на полу и на горелый след, отчетливо видимый на столешнице. – Я лупу на столе оставил, видать, от нее и загорелось…

Терентьев с Рудневым переглянулись.

— Мы многое успеем за ту неделю, что мне Аркадий Францевич выделил, – пробормотал чиновник особых поручений. – Начало положено знатное.

В целом последствия от пожара оказались куда меньшими, чем могли бы быть. Не считая Старина, раненного легко, и разнесенного в пух и прах помещения архива, в списке потерь значились поврежденный «Кодак» – впрочем, как выяснилось, ничего, кроме деревянного корпуса фотоаппарата, чудом не пострадало – и полностью сгоревшая подборка документов: старые дела, в которых участвовал Дмитрий Николаевич, да подшивка газет со статьями Правдолюба Безжалостного.

Терентьев, предчувствующий непростые объяснения с начальством, потребовал от Руднева и Белецкого убраться из конторы как можно быстрее, а те, в свою очередь, вызвались отвезти домой Вениамина Юрьевича и Савушкина, который, хоть и хорохорился, вид имел квелый и потрушенный. Савелий Галактионович попытался было убедить Анатолия Витальевича в своем благополучном состоянии, но тот даже слушать не стал и заявил, что, если только увидит помощника в конторе до следующего утра, объявит ему строгий выговор по всей форме.

Таким образом спустя полчаса после происшествия четыре его участника, кое-как смывшие с лица копоть, но все равно выглядевшие как погорельцы, ехали по Москве в экипаже с поднятым, дабы не смущать прохожих, верхом.

— Расскажите, как все произошло? – велел Дмитрий Николаевич, украдкой поглядывая на молчаливого и удрученного Белецкого.

— Да я и сам не понял, – отозвался Старин, одна рука которого висела на перевязи, а вторая любовно обнимала пострадавший Кодак. – Я пришел в архив. Дежурный меня впустил. Нашел на стуле стопку «Копейки» и стал фотографии смотреть… Кстати, я думаю, в большинстве случаев они постановочные и сделанные совсем недурно. И композиция, и свет мастерские!.. – отвлекся Вениамин Юрьевич на художественные подробности. – Ну так вот… Листаю, стало быть, газеты и тут чувствую, гарью пахнет. Оборачиваюсь. Мать честная! Бумаги на столе пылают. И главное, быстро так огонь расходится! Ну, я начал тушить…