Книга Личный паноптикум, страница 93 – Евгения Якушина

Смех фотографа был такой искренний и заразительный, что сперва у Терентьева, а после у Руднева и, наконец, даже у вечно серьезного Белецкого губы расползлись в улыбке.

— Савушкин, сгиньте с глаз моих! – цыкнул Терентьев. – Я с вами потом поговорю!

Савелий Галактионович пулей вылетел из камеры, и теперь уж все четверо оставшихся мужчин дали волю веселости.

От души посмеявшись, Старин принялся собирать свой фотографический скарб, а Терентьев спросил:

— А что вы, Дмитрий Николаевич, в конторе-то делаете? Белецкий сказал, что вы отправились очаровывать пифию, чтобы она вам свой, прости господи, оракул продемонстрировала. Неужто открылась вам тайна сокровенная?

— Увы! Оракул остается для меня загадкой, – ответил Руднев. – Зато я узнал из первых рук, что небезызвестная вам Калисто вскрыла арканум пред господином Правдолюбом Безжалостным, в реальности существования которого я не только убедился, но и даже имел не сказать что удовольствие видеть.

И Дмитрий Николаевич коротко поведал о своих приключениях.

— На вас напали! – заволновался Белецкий. – Вот ведь не хотел я вас одного отпускать!

— Справедливости ради, это я на них напал, – усмехнулся Руднев и добавил уже серьезно, обращаясь к надворному советнику: – Анатолий Витальевич, велите лиходеев этих допросить как следует, может, они на Правдолюба нас выведут. И поберушек нужно опросить, что на Поварской промышляют и гонцами его могли быть. Ведь очень уж странное совпадение, что и к пифии, и к театру, и к галерее он отношение имеет. Да и его готовность складывать композицию из бесчувственных тел меня тоже настораживает… Вы вот, Вениамин Юрьевич, говорили мне, что у убийцы глаз наметанный, художественный, и светильники специальные. А коли наш господин Безжалостный промышляет постановочными фотографиями, значит, все это у него есть?

— За глаза не скажу, – ответил фотограф. – Нужно работы его посмотреть. Журналисты больше репортажные фото снимают, но коли этот тип сенсациями зарабатывает, то, может, и постановкой владеет.

— Я принес подшивку газет со статьями Безжалостного, – вставил Белецкий. – Думал, вдруг какие пересечения со старыми делами выявятся. Они в архиве. Пойдемте, Вениамин Юрьевич, прям сейчас и посмотрим.

— Подождите, Белецкий, вы мне с Рудневым нужны, – сказал Анатолий Витальевич. – А вы, Вениамин Юрьевич, сделайте милость, голубчик, идите в архив и посмотрите газеты. Мы к вам присоединимся.

Старин, собрав наконец свой инвентарь, подхватил Кодак и кофр с объективами да вспышками и, пыхтя под тяжестью поклажи, вышел из камеры.

Руднев, Белецкий и Терентьев остались одни.

— У вас дурные вести, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев хмурящегося надворного советника.

— Да как сказать… – проговорил тот. – Я сейчас вернулся от барона Будберга^[13]. Аркадий Францевич меня с собой на доклад брал. Их превосходительство крайне встревожены творящимися в Москве изуверствами и, что еще хуже, сильно опасаются, кабы сии неслыханные злодейства не пошатнули их кресло. В общем, Андрей Романович склонен ответственность с московской полиции на столичную переложить и посему намерен написать в Санкт-Петербург с просьбой прислать для руководства делом столичный чин. Аркадий Францевич кое-как выторговал нам неделю, так как, само собой, не желает, чтобы в его монастырь чужое начальство нос совало, но и он опасения имеет серьезные. И в первую очередь его беспокоите вы, Дмитрий Николаевич, в качестве, так сказать, катализатора всего происходящего. Единственное, что останавливает его от прямого требования к вам покинуть Первопрестольную, это надежда, не скрою, во многом подпитанная вашим покорным слугой, что безумца этого только лишь на вас, Руднев, как на живца, поймать и можно. Короче говоря, господа, времени у нас в обрез. Если в ближайшие дни дело не разрешится, вас, Дмитрий Николаевич, из Москвы выдворят, а мне руки свяжут. Вот, собственно, и все, что я имел вам сообщить.