Книга Личный паноптикум, страница 92 – Евгения Якушина

Когда мрак рассеялся, Руднев обнаружил себя все в той же камере сидящим на жестком угловатом табурете, придвинутом к маленькому облезлому столу. Белецкий одной рукой держал его за плечо, не давая опрокинуться, а второй – расстегивал ему воротник над распущенным галстуком. Сбоку стоял Савушкин и энергично махал перед лицом Дмитрия Николаевича какой-то папкой.

Мнимый повешенный, с интересом наблюдавший за Рудневым и суетой вокруг него, стоял у окна и степенно подхватывал штаны той самой веревкой, на которой только что болтался. Рядом с ним находился совершенно растерянный фотограф Вениамин Юрьевич Старин, держащий в руке вспышку. В дверях беспокойно переминался с ноги на ногу дежурный.

— Что это значит? – ошалело спросил Руднев, обводя камеру мутным взглядом.

— Известно дело! – внушительно ответил повешенный и деловито поднял указательный палец. – Ес-пе-ри-мет, стало быть, дознавательный!

Мужик снял рубаху, и оказалось, что под ней он был перехвачен скрученной простыней, опоясывающей его грудь. Очевидно, на этой простыне, пропущенной под мышками, он и был подвешен.

Поддельный мертвец не спеша освободился от пут и снова нацепил рубаху.

— Ну, шо, ваше бродь? Я ужо идти-то могу? – обратился он к Савушкину. – А то ж, ентот мой Ванька-помощник руки-то кривые имеет. Он там без меня раму-то совсем перекосит.

— Идите, – выдавил Савелий Галактионович, опасливо поглядывая на Белецкого, в лице которого появилось понимание, и который теперь свирепо уставился на Савушкина.

Едва мастеровой вышел, в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру стремительно вошел Терентьев.

— Что вы такое затеяли, Дмитрий Николаевич?! Какой, к лешему, эксперимент?! – пророкотал он, но, при виде странной мизансцены, сердитость на его лице сменилась недоумением. – Что здесь происходит?.. Что с вами, Руднев? Вам плохо?

Дмитрий Николаевич отстранил руку Белецкого, выдернул у Савелия Галактионовича папку, которой тот все еще продолжал махать, и остервенело отшвырнул ее.

— Кто надоумил вас на эту шутку? – прошипел он. – Кто, я вас спрашиваю?!

Савушкин кинулся собирать разлетевшиеся во все стороны листы, а Дмитрий Николаевич тем временем излагал надворному советнику.

— Этот ваш Савушкин решил позабавиться! Позвал нас сюда, а здесь вроде как повешенный, который еще и ожил прямо у нас на глазах!.. Я желаю знать, кто этому шутнику идею подал!

Лицо Анатолия Витальевича сделалось еще более растерянным.

— Боюсь, дорогой мой друг, это был я, – проговорил он и объяснил в ответ на недоуменные взгляды: – Этот горе-сыщик нынче изложил мне презанятную теорию, по которой аккуратно так выходит, что убийцей, выкладывающим картины, являетесь вы, Дмитрий Николаевич. Я его, конечно, урезонил и в числе прочего рассказал про ваше отношение к мертвецам. Вот он, видать, и решил убедиться, что вы не притворяетесь.

Все взгляды были устремлены на Савелия Галактионовича, который уже собрал бумаги и теперь стоял посреди камеры красный, как вареный рак, и не смел поднять глаза.

До того момента безмолвствующий Вениамин Юрьевич расхохотался.

— Простите! – сквозь смех простонал он, утирая слезы. – А я-то думаю, что за эксперимент такой Савушкин замыслил? Снимай, говорит, лица для последующего психологического анализа! – Старин снова зашелся безудержным смехом. – Вы уж извините, Дмитрий Николаевич! Я когда вас увидел, фотографировать, конечно, уже не собирался, но и вспышку остановить не мог!