Книга Личный паноптикум, страница 91 – Евгения Якушина

— У тебя завышенные требования, Белецкий, – отозвался Руднев и подал коллежскому регистратору знак уйти.

Молодого человека как ветром сдуло.

— Что-нибудь удалось найти? – спросил Дмитрий Николаевич, беря одну из папок и перелистывая подшитые в ней протоколы и фотографии.

Белецкий отобрал у Руднева документы и вернул их обратно в стопку, всем своим видом давая понять, что даже Дмитрию Николаевичу не дозволяется нарушать определенный им – Белецким – порядок.

— Пока я пытаюсь разобрать все эти дела в соответствии с системой. Отбираю те, где преступник был душителем, где имело место надругательство над телами, где фигурировали произведения искусства и так далее. Кроме того, я исключаю тех преступников, которые уже умерли. Такие дела мы будем рассматривать в контексте версии о мести со стороны родственников или друзей.

— И что с твоим предположением о возможной ошибке в выводах следствия? – спросил Руднев.

Белецкий указал на отложенные в сторону несколько папок.

— Это дела, где доказательная база была наиболее зыбкой, и где обвиняемый так и не признал себя виновным, – хладнокровно ответил он. – Думаю, с них и надо начинать.

Руднев принялся сосредоточенно перебирать указанные папки.

Тут в архив постучали, и в дверь просунулась голова младшего делопроизводителя Савушкина.

— Анатолий Витальевич прибыл? – спросил его Руднев.

— Нет, ваше высокородие… то есть Дмитрий Николаевич… Но скоро будут, – торопливо ответил Савелий Галактионович и азартно объявил цель своего прихода: – Там задержанного привезли – одного из мастеровых, что галерею ремонтировал. Его арестовали, когда он пытался ювелиру сбыть серьги с жемчугами. Ювелир солидный, вот и вызвал городового. А субчик этот признался, что серьги ему какой-то господин дал в плату за ключ, который тот у пьяного галерейного сторожа стянул.

— Идемте, – велел Руднев, и втроем они поспешили в то крыло, где томились задержанные и где располагались глухие и мрачные комнаты для допросов.

Они прошли к самой дальней по коридору камере, у двери которой дежурил скучающий городовой в небрежно расстегнутом мундире, видимо, окончательно одурев от жары и духоты, царивших в здании. При виде подошедших дежурный подтянулся и со сконфуженным видом принялся торопливо застегивать пуговицы.

— Виноват! – смущенно буркнул он.

— Открывайте! – важно приказал Савушкин.

Дежурный отпер дверь, и Савелий Галактионович почтительно распахнул ее, пропуская Руднева с Белецким вперед.

Дмитрий Николаевич шагнул в камеру и остолбенел, парализованный жутким зрелищем.

К решетке окна был привязан гашник, а на нем, уронив взлохмаченную голову на грудь, висел крупный мужчина. Большие натруженные руки его бессильно вытянулись вдоль тела, босые пыльные ноги на пару вершков не доставали до пола.

За спиной Руднева вскрикнул что-то по-немецки Белецкий.

Дмитрий Николаевич хотел зажмуриться, но раньше, чем он успел, его ослепила вспышка магния, и шуршащий хлопок яростно отразился от голых стен.

— Твою мать! – свирепо рявкнул повешенный, вскинув голову. – Какого ж рожна над ухом-то!

Сквозь мелькавшие в глазах белесые круги Руднев увидел, как покойник сердито погрозил кулаком кому-то, кого Дмитрий Николаевич сразу и не приметил в дальнем углу камеры. Он перевел туда взгляд, но тут в глазах у него потемнело.