Книга Хорошо забытое старое, страница 2 – Евгения Черепанова

Но, к сожалению, прошлое не знает сослагательного наклонения, как и сама история – прохожие заморочено пробегали мимо, подружка уже была дома и во всю уплетала блины с вареньем, а бабушка, стоя у окна, взволнованно поджидала внучку.

— Двадцать вторая? Так вот же, через дорогу, я сама там учусь! – девочка улыбнулась, сделала пару шагов, желая получше объяснить непонимающему дяденьке как пройти к родной школе, как вдруг, он быстро оглядевшись, резко схватил ее за руку и молниеносно втянул в заранее приоткрытую дверь – дверь подвала многоэтажки, с которой еще прошлой ночью ему пришлось изрядно повозиться, взламывая замок.

Девочка даже не успела толком испугаться – удивление, непонимание, – все что угодно, но не испуг, застыло в ее широко распахнутых голубых глазах.

Ах, как пьянило, обжигало, манило такое выражение на этих невинных лицах – лучше любого вина, наркотика, оно сводило с ума, заставляло почувствовать себя великим, сильным, равным Богу, способным вершить чужие судьбы, казнить и миловать, убивать или дарить жизнь. И еще страх. Страх – он придет чуть позже, запах страха, солоновато-горький вкус страха и слез – все это было той разменной монетой, теми тридцатью серебряниками, за которые он давно уже заложил свою черную, никому не нужную душу.

Но в этот раз что-то пошло не так. Да, она плакала, да, просила отпустить, да, сопротивлялась изо всех сил, даже кусалась – не понимая, дурочка, что этим только распаляет его! Но даже полностью раздев ее, даже шаря руками по теплому, ароматному детскому тельцу, он чувствовал, что не до конца, что что-то не дожал, что-то осталось, остался внутри этого ребенка какой-то стержень, не позволяющий ему выть, и валяться в ногах, как другие, и обещать сделать все что угодно, лишь бы сохранить жизнь.

Даже когда он снял штаны, и в лицо ей пахнуло запахом гениталий и давно немытого мужского тела, она не сломалась. Не сломалась и позже – когда ее рвало в углу подвала, и когда он все-таки повалил ее на вонючий, приволоченный сюда с помойки, насквозь проссаный матрас, не сломалась, когда он, хрипя от натуги, срывал с нее одежду…

Только однажды, в какой-то момент он заметил в ее глазах это затравленное, звериное выражение, которое было ему так необходимо, когда она с надеждой взглянула на дверь, мечтая, наверное, чтоб сюда заглянул какой-нибудь сантехник, электрик, чтобы кто-то потерял своего котенка и решил поискать его в незапертом подвале… Только однажды. Миг – и наваждение прошло, и перед ним снова оказалось лицо гордой маленькой девочки, с огромными, как блюдца, словно бы враз повзрослевшими, голубыми глазами.

Да, она будто бы резко выросла, и, когда все закончилась, сама поднялась, оделась, пока он еще лежал, уткнувшись лицом в матрас, содрогаясь от наслаждения, и выжидательно посмотрела на него. Это был взгляд женщины, но не ребенка – все понимающий, спокойный, чуть презрительный, а женщин он не любил. Удовольствие, таким образом, было неполным.

Он встал, натянул штаны, и, присев на край какой-то трубы, закурил, задумавшись. Девочку надо было кончать – это ясно, свидетелей он не оставлял, по опыту зная как это опасно. Но что-то не давало ему завершить так удачно начатый спектакль, и получить еще одну, вполне привычную порцию удовольствия, – нет, не жалость и уж точно не страх – все эти чувства он давно утратил, оставив где-то в таком же подвале, или кустах, или подворотне – он уже и не помнил точно, променяв их на такие же большие, умоляющие, наивные детские глаза.