Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 17 – Елена Валерьева

Я замерла. Нет. Нет-нет-нет. Пожалуйста, только не это унижение. Только не еще одно.

— И ты решила прийти ко мне, — медленно проговорила я, — потому что тебя бросают?

В глазах Алины мелькнуло что-то злое. Резкое.

— Меня не бросают.

— Да ну?

— Я просто не позволю ему сделать из меня временную историю.

Вот теперь стало по-настоящему мерзко. Не потому что она беременна. А потому что я вдруг отчетливо увидела: для нее это тоже борьба. Тоже территория. Тоже мужчина, которого она не собирается отдавать. То есть мы обе сидим здесь не в поисках справедливости. А на руинах, где каждая пытается не остаться проигравшей.

— Тогда ты ошиблась адресом, — сказала я, поднимаясь. — Я не участвую в вашем конкурсе.

— Лера…

— Нет. Послушай теперь ты. Мне плевать, кого он выберет. Мне плевать, что он тебе обещал. Мне плевать, как ты будешь жить дальше. Но если ты еще раз появишься в моей жизни, я сделаю так, что тебе станет очень неуютно в этом городе. Ты меня поняла?

Она тоже поднялась. Медленно.

— Ты думаешь, я враг тебе.

— А ты нет?

— Нет. Твой враг — он.

Я посмотрела на нее и вдруг поняла, что больше не могу здесь находиться ни секунды. Потому что если останусь — либо дам ей пощечину, либо рассыплюсь на глазах у всех. Я развернулась и пошла к выходу. Ася поднялась мгновенно и догнала меня уже на улице.

— Что она сказала?

Я остановилась, вдохнула холодный воздух и только потом смогла выговорить:

— Она беременна.

Лицо Аси изменилось так резко, что я даже не сразу поняла — она не удивлена. Она в ярости.

— Я его убью.

И вот тогда я наконец заплакала. Прямо посреди улицы. Под вечерним московским небом. Красиво, да.

--

После новости о беременности Алины все внутри меня словно выжгло. Боль не стала сильнее. Она просто сменила форму. Если раньше она была рваной, живой, истеричной — как открытая рана, в которую постоянно попадает воздух, — то теперь стала другой. Глухой. Тяжелой. Как будто мне в грудную клетку залили бетон, и он медленно застывает.

Я почти не говорила. Ни в такси по дороге домой, ни у Аси на кухне, где она без конца ходила из угла в угол и материлась так изобретательно, что я временами даже ловила себя на желании записывать.

— Нет, ну ты понимаешь? — шипела она, наливая себе уже третий стакан воды, хотя пить не собиралась. — Он не просто мудак. Он системный мудак. Архитектурный. Монументальный. Таких в музей под стекло.

Я сидела на табуретке, обхватив ладонями холодную кружку с давно остывшим чаем, и смотрела в стол.

— Лера. Скажи что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Но не молчи так.

Я подняла голову.

— Я больше не чувствую себя живой, Ась.

Эти слова прозвучали так спокойно, что она тут же перестала метаться. Подошла. Присела напротив. Поймала мой взгляд.

— Эй. Не надо так.

— Я не про умереть. Я про… как будто во мне все выключили. Понимаешь?

Она очень медленно кивнула.

— Да. Понимаю.

И, конечно, понимала. Не буквально, но по-женски — да. Когда рушится не просто любовь, а представление о себе рядом с этой любовью, ты на время перестаешь узнавать собственное лицо.

— Ты будешь ему говорить? — спросила Ася тихо.

— О чем?

— О ребенке.

Я усмехнулась безрадостно.

— А зачем? Он, похоже, уже в курсе.

— Думаешь?

— Думаю, да. Иначе она бы не пришла ко мне с этой новостью как с козырем.