Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 35 – Елена Валерьева

Я открыла. Внутри был не просто лист бумаги. Четыре страницы. Четыре, мать его, страницы. Конечно. Матвей не мог ограничиться коротким «прости». Ему нужно было изложить позицию. Выстроить аргументацию. Сформировать реальность, в которой он все еще герой трагедии, а не человек, предавший жену. Я села за стол и начала читать.

С первых строк стало ясно: он писал ночью. Почерк чуть неровнее обычного. Чернила местами сильнее вдавлены. И это знание било даже сильнее слов. Потому что я слишком хорошо знала его, чтобы не видеть: ему правда больно. Вот только почему-то это больше не вызывало во мне желания его спасать.

> «Лера. Я знаю, что ты ненавидишь меня. И, возможно, имеешь на это право. Но если во мне еще осталось хоть что-то важное для тебя, дочитай до конца. Не для меня — для того, что между нами было».

Я прикрыла глаза на секунду. Господи. Даже теперь он умел находить формулировки, от которых внутри поднимается эта проклятая волна — память, любовь, тоска. Я читала дальше. Он писал, что с Алиной «все зашло слишком далеко раньше, чем он успел это остановить». Что «не искал любви на стороне» — будто это, блядь, как-то улучшало ситуацию. Что рядом со мной всегда был собой, а с ней — только «усталым, слабым мужчиной, который потерял ориентиры».

Бедный. Бедный уставший слабый мужчина. Так и хотелось встать и поаплодировать этому эпосу о мужской уязвимости поверх двух женских разрушенных жизней. Но потом шло другое. Про меня. Про то, как он помнит, что я мерзну даже в мае и всегда прячу холодные руки ему под свитер. Как ненавидел капучино, пока не попробовал мой. Как я смеюсь во сне, если уснула счастливой. Как в Риме на мосту у меня развязался шнурок, и я злилась на весь мир, а он встал на одно колено прямо посреди туристической толпы, чтобы завязать его.

Сука. Вот зачем он это делал? Почему не мог просто быть плохим до конца? Я читала и чувствовала, как внутри оживают мертвые клетки. Воспоминания — самые подлые предатели. Они всегда приходят не тогда, когда тебе нужно, а тогда, когда нужно боли.

Последняя страница была самой короткой.

> «Я не прошу тебя простить меня сейчас. Но не позволяй моей ошибке перечеркнуть всю нашу жизнь. Я люблю тебя. Это единственная правда, которая во мне осталась. Если ты когда-нибудь дашь мне шанс — я буду рядом. Если нет — я все равно останусь человеком, который любит тебя до конца. М.»

Я сидела, сжимая бумагу, и не замечала, как по щекам текут слезы. Тихо. Без рыданий. Хуже. Потому что когда плачешь беззвучно, это значит, что боль уже глубже слов.

— Лера?

Я вздрогнула. Макс стоял в дверях кухни в черной футболке и с мокрыми волосами. Сразу увидел письмо. Сразу увидел мое лицо. Не подошел. Не спросил «что там». Просто ждал. И это было невыносимо.

— Он написал мне, — сказала я хрипло.

— Вижу.

— Лучше бы он был просто мудаком.

Макс молчал.

— Было бы легче, — продолжила я, комкая листы. — Понимаешь? Если бы там не было ничего настоящего. Если бы он совсем не любил меня. Если бы я могла сказать: вот, все ложь, все фальшь, все притворство. Но в том-то и ужас, что он, кажется, правда любит. По-своему. Через жопу. Уродливо. Но любит.

Макс очень медленно подошел ближе. Облокотился бедром о край стола.

— Это не отменяет того, что он сделал.