Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 51 – Елена Валерьева

Инга скинула ему варианты тканей для проекта, а я по глупости заглянула в планшет и сказала, что серо-бежевые шторы на фоне серо-бежевых стен — это интерьер для клинической депрессии, а не для живых людей. Макс возразил. Я вспылила. Инга предусмотрительно исчезла в другой конец мастерской.

— Ты просто боишься цвета! — заявила я, размахивая образцом ткани. — Боишься, что станет слишком живо, слишком эмоционально, слишком…

— Громко? — подсказал он.

— Да!

— Лера, это квартира для очень консервативного заказчика. Он не хочет драму на окнах.

— А я хочу.

— Ты там жить не будешь.

— И слава богу.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня так, что у меня внутри что-то вспыхнуло. Не злость. Точнее, не только злость. Азарт. Яркость. Жизнь.

— Что? — спросила резко.

— Ничего.

— Нет, что?

— Ты снова споришь.

Я моргнула.

— И?

— И это хорошо.

Господи. Он это сказал так, будто я вернулась из комы. И, возможно, был прав. Потому что раньше, последние месяцы рядом с Матвеем, я почти не спорила. Не потому что не было мнения. А потому что слишком устала пробиваться через его уверенность в собственной правоте. Проще было промолчать. Сжаться. Отодвинуть себя. А сейчас я стояла посреди мастерской, размахивала шторами и чувствовала, как во мне снова появляется темперамент.

— Я всегда спорила, — буркнула я.

— Нет. Раньше ты вспыхивала. А потом долго не могла удержать огонь. Сейчас можешь.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что он видит меня. Правда видит. Не как красивое приложение к своей жизни. Не как раненую женщину, которую надо аккуратно держать в руках. А как меня. Живую. Злую. Смешную. Умную. Упрямую. И, видимо, именно в этот момент я почувствовала себя красивой. Потому что настоящая красота, кажется, вообще начинается там, где тебя видят не функцией, а существом.

Позже, уже дома, я долго стояла перед зеркалом в ванной и рассматривала себя. Волосы отрасли чуть ниже ключиц. Кожа снова стала ровной. Под глазами еще оставалась усталость, но взгляд был уже не мертвый. Я улыбнулась отражению. И оно улыбнулось в ответ — немного робко, чуть недоверчиво, но по-настоящему.

— Ну здравствуй, — сказала я себе тихо.

С кухни донесся голос Макса:

— Ты там жива?

— Пока да!

— Отлично. Тогда иди есть.

Я рассмеялась. И вот на этом смехе — легком, свободном, почти девчоночьем — вдруг поняла, что влюблена окончательно. Не в образ спасителя. Не в мужчину, который вовремя оказался рядом. А в него. В то, как он говорит «иди есть» вместо «ты опять ничего не ела». В то, как злится тихо, а не давит громко. В то, как слушает. В то, как держит паузу. В то, как не пытается меня присвоить, даже когда мог бы. И страшно было до дрожи. Потому что любовь после предательства — это не полет. Это шаг босиком по битому стеклу с верой, что в этот раз никто не толкнет.

Я вышла на кухню. Макс стоял у плиты, помешивая что-то в глубокой сковороде. Белая футболка, домашние штаны, волосы чуть взъерошены. Обычный. Мой страшный личный наркотик в человеческом виде.

— Чем пахнет? — спросила я.

— Пастой с грибами.

— Ты издеваешься? Я же теперь за тебя замуж захочу.

Он обернулся. И на секунду между нами повисла тишина. Опасная. Горячая. Живая. Я сама поняла, что сказала лишнее, только когда слова уже легли между нами. И хотела бы отыграть назад. Но поздно. Макс медленно отложил лопатку. Подошел ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я почувствовала жар его тела.