Книга Развод. Две жены, одна правда, страница 49 – Елена Валерьева

Я усмехнулась, забирая у него телефон. На экране и правда было чудовище, собранное будто из обид дизайнера на человечество.

— Господи. Это же преступление.

— Вот и я говорю.

Мы стояли слишком близко. Слишком. Я ощущала тепло его тела, запах кофе и чего-то древесного. И вот эта простая утренняя близость вдруг накрыла меня с головой такой острой, ясной женской реакцией, что я едва не отшатнулась. Тело ожило раньше разума. Плохо. Плохо. Плохо. Я быстро отдала ему телефон и отошла к чайнику. Макс молчал. Я тоже. Но тишина уже была другой. Знающей.

Через час мы поехали в центр — мне нужно было встретиться с юристом по поводу раздела имущества. Матвей, как ни странно, не стал устраивать войну за квартиру и счета. Видимо, вина или усталость в нем были еще живы, и на том спасибо. После встречи я долго сидела на лавке у Чистых прудов и смотрела на воду.

— Ты чего притихла? — спросил Макс, садясь рядом.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Согласна.

Я облизнула пересохшие губы и наконец сказала то, что крутилось в голове с момента сегодняшнего взгляда на кухне:

— Нам нужно поговорить.

Он замер. Даже не внешне — тонко, внутренне.

— О чем?

— О нас.

Макс некоторое время молчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

Я сцепила пальцы на коленях.

— Я не хочу делать вид, что ничего не происходит.

— И я.

— Но я не готова к отношениям.

Он посмотрел на меня внимательно. Очень.

— Я знаю.

— Правда?

— Да.

— И тебя это не бесит?

— Бесит. Но не настолько, чтобы давить на тебя.

Вот же. Вот почему с ним так невозможно. Потому что он не делает ни одного удобного шага, который позволил бы мне на него злиться.

— Я начинаю… чувствовать. Что-то. К тебе.

Сказала — и будто голой встала посреди улицы. Макс не отвел взгляда. Вообще.

— Я тоже, — ответил тихо.

У меня екнуло сердце.

— Но я боюсь, — продолжила я быстро. — Боюсь, что это не любовь, а спасательная реакция. Что я просто цепляюсь за человека, который оказался рядом в момент, когда меня разворотило. Что потом очнусь и пойму, что все это было не про тебя, а про боль. Понимаешь?

Он кивнул.

— Понимаю.

— И?

— И ты права.

Я моргнула.

— Что?

— Риск есть. Большой.

Вот уж чего я не ожидала — так это согласия.

— То есть ты…

— Я не хочу быть для тебя пластырем, Лера.

Господи. Он опять сказал именно то, что страшнее всего слышать, и именно поэтому вернее всего.

— А если ты не пластырь? — спросила я почти шепотом.

Макс смотрел прямо перед собой, на воду.

— Тогда мы это поймем не сейчас. Когда ты научишься дышать без оглядки. Когда твой бывший перестанет жить в твоей голове на правах хозяина. Когда ты сможешь выбрать меня не из боли, а из себя.

Я закрыла глаза. Тихо. Больно. Правильно.

— Ты всегда был таким терпеливым?

— Нет. Просто с тобой почему-то хочется не испортить.

И это было хуже поцелуя. Правда. Потому что от поцелуя можно отстраниться. А от таких слов нет. Я открыла глаза, повернулась к нему и тихо спросила:

— А если я когда-нибудь буду готова?

Он тоже повернулся. Взгляд темный. Глубокий. Беззащитно честный.

— Тогда я буду рядом.

И все. Никаких клятв. Никаких «я дождусь тебя вечность». Никакой слащавой романтики. Только это. Я буду рядом. И именно это врезалось в меня сильнее, чем все любовные речи, которые я когда-либо слышала.

--

Через неделю пришло письмо из Лондона. Настоящее. Бумажное. В плотном конверте, с международной маркой и почерком, который я узнала бы даже под анестезией. Я стояла в прихожей с этим письмом в руках и чувствовала, как у меня под кожей одновременно поднимаются две волны. Первая — привычная, старая, разрушительная: он все еще хочет говорить со мной. Вторая — новая: а мне, может быть, уже и не надо. Это удивило меня даже сильнее самого письма.