Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 47 – Ира Орлова, Виктория Ким

Я убираю телефон в карман, выдыхаю, смотрю на Соню. Она сидит рядом, раскачивается, смотрит в окно, её пальцы шевелятся, перебирают воздух, словно что-то рисуют. Ей спокойно. Она в своём мире, где всё понятно и предсказуемо.

Мне — нет.

Когда мы приезжаем в реабилитационный центр, я едва успеваю подняться по лестнице, как меня останавливает координатор группы. Её лицо выражает что-то среднее между сочувствием и предупреждением.

— Мира, у вас сегодня новый невролог, я вас сразу предупреждаю, он… ну, специфичный.

— Специфичный? — я приподнимаю бровь, чувствуя, как внутри меня начинает клубиться лёгкое раздражение. Что это значит — "специфичный"? Почему всегда так, что к нам попадают либо равнодушные, либо странные?

— Как бы это сказать… прямолинейный. И без фильтров.

Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение в плечах нарастает. Ну конечно, куда же без этого.

— И это проблема?

— Нет, конечно. Просто родители уже жаловались.

Ну, разумеется. Кто-то всегда недоволен. Кто-то всегда считает, что врачи должны быть идеальными, улыбающимися, готовыми выслушать каждую жалобу и сказать что-то утешительное. Но я уже давно перестала ждать идеальности от кого бы то ни было. Мне нужен результат. И только.

Мы с Соней проходим в кабинет, и первое, что я замечаю, — это мужчину, сидящего за столом с видом человека, которому глубоко плевать на всё происходящее вокруг. Он высокий, худощавый, с небрежно растрёпанными тёмными волосами, которые, кажется, никогда не видели расчёски, и пронизывающими серо-голубыми глазами, которые смотрят на мир с лёгкой насмешкой.

Врач выглядит так, будто только что проснулся и уже разочарован тем, что день начался. На нём чёрная футболка под белым халатом, рукава закатаны, на запястье простые часы, которые тикают почти неслышно. Его взгляд цепкий, насмешливый, но равнодушный одновременно.

Он не улыбается. Вообще.

— Соня, заходи, — говорю я, мягко подталкивая дочь вперёд, но она цепляется за меня, прижимается всем телом, зарывается лицом в мою руку.

Её дыхание учащённое, поверхностное, как у маленького зверька, который чувствует опасность. Я глажу её по спине, стараясь успокоить, но внутри меня уже начинает клокотать раздражение. Почему врач не говорит ничего? Почему просто сидит и смотрит?

Новый невролог лениво поднимает голову, смотрит на нас, делает пометку в карте и без тени приветствия произносит:

— Что ж, у вас как минимум один рефлекс работает.

Я моргаю, чувствуя, как моё раздражение начинает перерастать в гнев.

— Простите?

— Рефлекс "мама — моя территория". Классика. Хотя нет, дайте угадаю, это не просто "мама", а "мой единственный безопасный человек", верно?

Я открываю рот, но он уже продолжает, указывая ручкой на Соню:

— Так, что у нас тут? Тревожность на входе, гиперчувствительность, застывание, контакт избегает, но не до конца. Прогресс есть?

Смотрю на него, пытаясь понять, специально он себя так ведёт или просто такой по жизни. Его тон сухой, почти безэмоциональный, но в нём есть что-то, что задевает меня за живое. Как будто он смотрит на нас не как на людей, а как на объекты для изучения.

— А вы вообще кто? — спрашиваю я, чувствуя, как моё терпение начинает иссякать. Может, я ошиблась дверью?

Он откладывает ручку, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня так, будто задавать этот вопрос было ошибкой.