Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 97 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Сонечка! — голос её звонкий, тёплый, как колокольчик. — Ну ты посмотри, какая красавица выросла!

Соня замирает, смотрит куда-то в сторону, а Нина уже роется в своей сумке, достаёт конфету в блестящей обёртке — такие же она присылала Маше и Диме, когда они были маленькими. Протягивает её Соне, не замечая, как та отводит взгляд и не берёт угощение. Я чувствую, как неловкость сжимает горло, и кашляю, пытаясь объяснить.

— Мам, у Сони… ну, проблемы с коммуникацией, — мямлю я, глядя в пол. — Она не всегда смотрит в глаза, и… ну, конфету не возьмёт, наверное.

Мама резко поворачивается ко мне, прищуривается, и её взгляд становится острым, как нож.

— Это у тебя, Серёжа, проблемы с коммуникацией, — отрезает она саркастично, и я прямо чувствую, как её слова бьют по моему самолюбию. — Девочка в порядке, а ты вечно ищешь, где бы себе яму выкопать. Давай, не стой столбом, помоги с сумкой.

Она суёт конфету обратно в сумку, наклоняется к Соне и тихо, мягко говорит:

— Ничего, солнышко, захочешь — потом возьмёшь. А хочешь, я тебе сказку расскажу по дороге?

Соня не отвечает, но чуть наклоняет голову, и я вижу, как мама улыбается — не мне, а ей. Мы идём к машине, я тащу её чемодан, а она садится на заднее сиденье рядом с Соней, сразу начиная что-то рассказывать про зайца и лису. Соня слушает, не шевелясь, но её пальцы перестают теребить рукав, и я понимаю — мама уже нашла с ней общий язык. Как всегда. Она такая — врывается в жизнь, как вихрь, и всё вокруг неё оживает.

Едем к ней домой, и мама между делом бросает:

— Квартиранты мои съехали, представляешь? Думала, на пару дней заскочу, а теперь решила — побуду недельки три. Хочу с внуками повидаться, с Мирой поговорить. Столько времени прошло, а ты, Серёжа, всё прячешься, как мышь от кота.

Я напрягаюсь, пальцы сжимают руль сильнее. Три недели? С Мирой? С детьми? Это значит, она всё узнает — про развод, про Марину, про то, как я облажался.

Я молча киваю, а внутри всё холодеет. Мама всегда была за Миру, всегда её хвалила: «Какая она у тебя умница, Серёж, держись за неё». А я не удержал. И теперь она будет смотреть на меня с этим её взглядом — смесью укора и жалости, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Но тут в голове вспыхивает идея. Психолог. У меня же запись через час, а Соня… Я бросаю взгляд в зеркало — мама гладит Соню по голове, та не отстраняется. Может, это шанс? Кашляю, поворачиваюсь к ней на светофоре.

— Мам, послушай, — начинаю я, стараясь звучать небрежно. — У меня тут дела по работе, надо отъехать ненадолго. Посидишь с Соней пару часов?

Она прищуривается, смотрит на меня так, будто видит насквозь.

— Дела, значит? — тянет она с лёгкой насмешкой. — Ну ладно, герой труда, езжай по своим «делам». А мы с Сонечкой тут пироги печь будем. Правда, солнышко?

Соня не отвечает, но мама уже улыбается, довольная собой. Я киваю, благодарю её, а внутри всё крутится. Она любит моих детей, любит Миру, а я всё время держал её на расстоянии…

Высаживаю их у подъезда, мама тащит Соню за руку, обещает ей горячий чай с мёдом. Я смотрю им вслед и шепчу:

— Спасибо, мам.

Но она уже не слышит. А я трогаюсь к психологу.

Я сижу в этом тесном кабинете, напротив Натальи Андреевны. Её взгляд острый, как лезвие, очки чуть сползли на нос, а пальцы постукивают по ручке — будто выбивают ритм моих нервов. На столе блокнот, чашка с остывшим чаем, на полке книги с мудрёными названиями. Я чувствую себя голым под её взглядом, хотя пришёл сюда сам. Хотелось бы встать и уйти, но ноги словно приросли к стулу. Она молчит, ждёт, пока я начну. Тишина давит, и я наконец выдавливаю: