Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 41 – Цитианка

Риан проводит рукой по волосам, сверлит взглядом дверь, словно проверяет, не стоит ли кто-то за ней.

— Ты переходишь грань, эрида.

— Нет, — мягко возражаю, — Я бы перешла грань, если бы попросила тебя застегнуть крепления хартана у меня на спине.

Я тяну руки назад, нащупываю крючки. Пальцы сначала путаются — крепления мелкие и неудобные.

— Тот, кто придумал эти застежки, явно не рассчитывал, что хладнице придется одеваться после того, как она сутки пролежала без сознания. Или что рядом будет капитан стражи, который так нервничает, будто я совершаю преступление.

Пальцы слушаются не сразу. Крючок срывается, царапает кожу. Я тихо втягиваю воздух и пробую снова.

— Но я не прошу, — добавляю ровно. — Значит, граница на месте.

— Ты делаешь это нарочно.

— Нет, — говорю я, наконец защелкивая следующий крючок. — Я просто делаю то, что ты потребовал. Привожу себя в порядок.

Я выпрямляюсь, расправляю ткань на плечах и снова становлюсь тенью. Молчанием. Холодным серебром рядом с чужим золотом.

Риан наконец оборачивается. Смотрит уже прямо, без смущения, но и без прежней резкости, будто уже устал от меня.

— От тебя сейчас никто не ждал этой собранности. Тебе нужно быть готовой к вечеру, не сейчас. После полудня придет служанка, поможет тебе привести себя в порядок как следует. Все это… — он делает короткий жест рукой, — было ни к чему.

Я медленно перевожу на него взгляд.

— А если я хочу выйти из комнаты? Подышать воздухом. У хладницы есть личный час в сутки. Я бы хотела воспользоваться им и пройтись по дворцу.

— Такой час может дать только дозволение ее господина, — отвечает он без колебаний. — А Его Высочества здесь нет. Так что ты остаешься в комнате. Ждешь служанку. Отдыхаешь. А вечером будешь готова предстать перед принцем Адарисом. Ты будешь сопровождать его во время ужина. По традиции, каждый второй и пятый день недели вся королевская семья ужинает вместе, и хладницы присутствуют в трапезной вместе со своими господами — таков дворцовый обычай. Вечером я приду за тобой и провожу.

Он делает шаг к двери, взгляд коротко скользит по моей фигуре, будто проверяет, достаточно ли я здорова, чтобы не упасть на этом ужине прямо под стол.

Я не отвечаю. Только чуть наклоняю голову — ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда дверь за ним закрывается, я замираю на месте, слушая, как тишина расползается по комнате. Становится почти смешно, что именно этот момент, когда вроде бы никто не давит, никто не приказывает, никто не смотрит оказывается самым трудным.

Хладница не имеет права на истерику, не имеет права на страх. Внешне я по-прежнему спокойна — ровная спина, хладное лицо, ни одного лишнего жеста, ни одной эмоции наружу. Но если бы кто-нибудь мог сейчас заглянуть в мою голову… Если бы кто-то увидел, что там творится, услышал, как внутри рвется крик, как хочется вцепиться ногтями в стены, в себя, в любую возможность выбраться отсюда — он бы понял, насколько это невыносимо.

Мысли несутся, как в бешеном круге, и в этом круговороте я позволяю себе на секунду — только мысленно сделать то, чего никогда не позволила бы наяву: хватаю со столика стеклянную вазу и с размаху швыряю в стену. Она летит, разбивается в дребезги, осколки разлетаются по полу, будто мои несказанные слова. За ней — подушки с кровати, кувшин с водой, комод, стул, все, что только попадается под руку в этом внутреннем мраке. Я разламываю в голове кровать, разбиваю зеркало, хватаю за раму окно и пытаюсь вытолкнуть себя наружу, в этот холодный выцветший сад, туда, где нет этого удушающего порядка, нет чужой воли, нет страха быть не собой.