Книга Ледяное сердце эриды, страница 155 – Цитианка

— Зачем?

Мужчина бросает короткий взгляд через плечо, будто проверяет, слушает ли кто-то.

— Поступил приказал, чтобы тебя вылечили. Рана может загноиться.

Я не удерживаюсь, усмехаюсь.

— Принц боится, что я умру от заражения раньше, чем от голода? Какой заботливый.

Внутри только сухой смех — глухой, безрадостный. Конечно, он не хочет быстрой смерти. Это было бы слишком лёгким выходом — для меня и для него.

— А ты не боишься? — спрашиваю, не отводя взгляда. — Вдруг я просто протяну руку и врежу тебе так, что не успеешь даже крикнуть? Вытяну из тебя все, что есть. Тебя устраивает такой приказ — лечить того, кто может тебя убить одним прикосновением?

Он напрягается, будто ожидает подвоха, но не отступает, только медленно мотает головой.

— Я делаю то, что приказывают. А ты — все равно за решеткой. Если дернешься, я успею крикнуть, а за углом стража.

Он снимает с плеча кожаную сумку, достает что-то похожее на порошок и кусок чистой ткани.

— Если хочешь сохранить руку, лучше сиди тихо, — добавляет уже спокойнее. — Иначе твой принц завтра решит, что ошибся, и тогда тебе не придётся умирать долго.

Я сжимаю зубы, позволяю ему коснуться руки через решетку, хотя в голове все равно — тянет холодом: все, что происходит, — не про заботу, а про контроль.

Он наклоняется ближе, осторожно расправляет ткань, бросает быстрый взгляд на моё лицо — не на глаза, а на губы, будто ждёт, что я выругаюсь или дернусь. Но я просто сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладонь.

Мужчина прижимает лоскут к ране, пахнет чем-то едким, горьким. На секунду хочется вырваться, сжать его запястье — просто чтобы почувствовать хоть какую-то власть, хотя бы микроскопическую. Но я сдерживаюсь.

— Принц скоро станет королем, если тебе интересно, — вдруг бросает, словно это уже не новость. — Через пару дней — коронация. Весь Веларрон будет гудеть, все, кто важен, соберутся.

— Поздравляю, — выдыхаю, даже не пытаясь скрыть усмешку. — Только не жди, что это от всего сердца. У меня ведь его нет, по-вашему.

Мужчина фыркает, будто ирония ему близка, а может, просто не верит, что я вообще могу желать кому-то чего-то хорошего.

— А я не жду, — отвечает, складывая тряпку вчетверо. — Мы тут все давно поняли, что у таких, как ты, внутри — только лёд и пустота. Но если хочешь знать: тебе повезло. Другого эрида на твоём месте уже давно бы казнили на площади.

— Что ж, выходит, мне теперь стоит поблагодарить твоего будущего короля за такую милость? За то, что он выбрал голодную смерть вместо быстрой? Великодушно. Это у вас так теперь принято — давать выбор между крюками и забвением?

Он не отвечает, только заканчивает перевязку, туго затягивает бинт, лишний край отрывает зубами — и тут же достает из сумки стеклянный пузырёк с мутноватой жидкостью. Я не двигаюсь, просто наблюдаю, как он вытаскивает тонкую иглу, встряхивает пузырёк, протыкает пробку.

Я не мешаю. Не потому что согласна, а потому что все остальное — бессмысленно. Он вынимает из сумки металлический шприц.

— Повернись, — бросает коротко. Я не спрашиваю куда, и так ясно: плечо.

Он вводит иглу уверенно, укол почти не чувствуется — только странное покалывание, расползающееся по шее, затем по спине. Через пару секунд волна тепла растекается под кожей, будто что-то затопило внутренний холод, на миг — только на миг — стало легче дышать.