Книга Ледяное сердце эриды, страница 16 – Цитианка

В этот момент Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.

— Есть ещё одна вещь… — говорит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чём давно никто не говорил вслух. Возможно — то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.

В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на неё: кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, будто собирается что-то возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — произносит Верховный ровно. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача — не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять: ни малейших исключений, никаких обсуждений вне этого зала. Кто-то опускает глаза, кто-то, наоборот, поднимает взгляд на Верховного, но никто не спорит. Слово «слеза» здесь — как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернётся с охоты, — негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе, как будто этим жестом приводит зал к тому порядку, где даже смерть подчиняется правилам.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряжённо сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.

— Селина. Останься, — голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет: кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются. В конце остаёмся только вдвоём.

Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна. За окном видно ледяное озеро между скалами — тяжёлое, серое, словно собирает на себе все забытые имена.

— Знаешь, — спокойно говорит он, почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, даже для эрида. Не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать всё за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал, — отвечает он. — И с того дня я делал всё, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где — сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет ты воспитывал не ребёнка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает глухое раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Всё, что мне позволено — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается