Книга Ледяное сердце эриды, страница 18 – Цитианка

— Может, я просто хочу, чтобы они боялись сильнее? Чем больше страха, тем сытнее для тебя, разве нет?

Осматриваюсь по сторонам, мимолётно ловлю, как на его лице играет свет: взгляд хитрый, плечи будто шире обычного, словно ему важно, чтобы его заметили все.

— Ах, да, — добавляет он негромко, сдерживая улыбку. — Я всё время забываю, что насытиться можно не только страхом. По словам Эйдана, мы слишком зациклены на людской панике.

Я замедляю шаг, пропуская острый изгиб ветки вперёд. Эйдан — из тех, кто чаще бывает в человеческих городах, чем в Луциоре. Он носит короткие волосы не из-за удобства в бою, а потому что так делают все наблюдатели Халема. Ни длинных прядей, ни привычной одежды — только тёмный капюшон, чтобы не выделяться среди людей. Цвет глаз скрывает отваром Лаэра, чтобы радужка стала темнее, почти как у людей. В толпе его не замечают, а он видит всё.

Эйдан каждый раз возвращается с записками, слухами, иногда с тонкими листами пергамента, на которых он срисовывает уличные вывески, разные механизмы, детали их оружия, печи, даже систему подачи и подогрева воды. Помню, как однажды принёс схему умывальника с кранами, которые дают воду без ведра. Он хранит всё это в своей дорожной сумке, аккуратно завёрнутое в ткань — будто очень ценит, хотя мы смотрим на это без интереса.

Но больше всего Эйдан любит рассказывать об эмоциях. Не о тех, что мы ловим здесь — не о страхе, не о панике, не о резкой ненависти. Он описывает совсем другие чувства. Сдержанная нежность, когда старик протягивает руку ребёнку. Тоска у мужчины, который каждый день приходит на мост и стоит там в одиночестве. Смущение — неловкое, тёплое, когда парень не может посмотреть в глаза девушке, улыбается и не знает, почему. Простая радость у детей, которые гоняются друг за другом, с липкими от мёда пальцами.

Я отмечаю всё это про себя, как будто перечёркиваю список, который давно уже ничего не вызывает во мне. Всё, что Эйдан приносит из городов, все эти эмоции — не для меня. Мне не нужна их нежность, ни эти крошечные вспышки радости, которые он описывает так, будто держит что-то очень хрупкое. Я не создана, чтобы ловить это, и не питаюсь этим. Я знаю своё место в этой цепи. Всё, что человек должен испытывать рядом со мной — это страх. Всё остальное пусть оставят другим.

— Смешно. Ривен, если хочешь, пробуй насытиться восторгом или скукой. Только заранее предупреждай, когда начнёшь, мне бы хотелось посмотреть на это.

— Ты бы посмотрела? — он замедляет шаг, всматривается в меня. — А если мне понравится? Если я не смогу остановиться и вытяну из человека всё, до последней эмоции? Сделаю его безмолвным?

Останавливаюсь у вывороченного корня, оглядываюсь. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, взгляд упрямый, будто уже готов спорить, но ждёт, что я скажу дальше.

— Если вытянешь всё, тебя в Совете будут разбирать дольше, чем у тебя хватит терпения оправдываться.

— Ты говоришь, как будто никто из нас никогда не рисковал. Ни разу не тянул больше, чем положено. Не верю. У всех есть предел, но иногда его хочется проверить. Ты сама… хоть раз брала у человека больше, чем следовало?

В голове вспыхивает чужой взгляд. Помню тот вкус — слишком острый, слишком сильный, когда жертва едва могла дышать. Кровь из глаз, кожа леденеет, в венах будто взрывается иней, и я вижу, как человек оседает на руках, не отпуская мой взгляд. Тогда казалось — ещё миг, и я напитаюсь по-настоящему. Но вместо насыщения пришла тяжесть, рвущийся в грудной клетке холод, и желание вырвать всё изнутри.