Книга Ледяное сердце эриды, страница 165 – Цитианка

Он выдыхает, убирает руку, смотрит прямо в глаза — так близко, что в зрачках отражается мой силуэт. В его взгляде — всё, что он не сказал за эти недели: и страх, и сожаление, и отчаянное желание удержать, хоть бы ещё миг.

— И всё равно я бы сделал этот выбор снова, — тихо, с той самой упрямой ясностью, что всегда была у Каина. — Я никогда не строил иллюзий, Селина. Если ты станешь врагом — я приму это. Если придётся встретиться на поле боя — я не отведу взгляда.

Я не отвечаю — просто смотрю, впитываю это прощание, как в последний раз. Внутри всё снова глохнет, но на секунду будто возвращается тепло, острое, будто кто-то ударил током изнутри.

Разворачиваюсь — движение плавное, почти медленное, не даю себе оглянуться, не позволяю ни слов, ни обещаний. Только шаг к воротам — ещё один, и вдруг Каин резко, почти отчаянно хватает меня за руку. Я оборачиваюсь, успеваю увидеть, как сжимаются его челюсти, как в глазах вспыхивает что-то слишком личное, чтобы его можно было спрятать за королевским равнодушием. Он тянет меня к себе — резко, без паузы, будто не осталось времени ни на сомнения, ни на сдержанность.

Губы впиваются в мои — жёстко, жадно, так, что нет ни воздуха, ни слов. В этом поцелуе вся злость, боль, упрямство, все, что мы не сказали друг другу. Его рука крепко сжимает моё запястье, вторая ложится на затылок, не давая отстраниться.

Я замираю, будто вся сжимаюсь внутрь, впуская этот поцелуй как последний вдох. Его рука холодная, но крепкая, прижимает к себе, и я чувствую, как от него идёт боль — настоящая, глубокая, не та, что показывают людям. Боль за всё: за отца, за корону, за меня, за сейчас — когда мы оба выбрали быть чужими друг другу.

Пропускаю эти чувства сквозь себя, очищаю, растворяю внутри этот жар, превращая его во что-то иное — спокойное, чистое. Тянусь к его губам, ловлю дыхание, возвращаю этот прохладный поток обратно через поцелуй, через тесное слияние, позволяю ему почувствовать собственную силу. Его губы ловят мои, он вдыхает этот прохладный, чистый вкус, дрожит, словно растворяется в этом поцелуе, цепляется за мой холод, за ту чистоту, что я вернула ему вместо невыносимой жажды и боли.

Он отпускает меня только тогда, когда дыхание срывается с губ, когда больше не остаётся ничего, кроме дрожи под кожей.

— Беги, Селина, — выдыхает хрипло. — Беги и не возвращайся.

Его рука отпускает мою. Я делаю шаг назад — больше не оборачиваюсь. За спиной только ночь, мокрая трава под ногами, а в груди — эхо его голоса: Я ещё не готов носить твоё имя как боль.

Встречать своих — странно, когда ты больше месяца провела на чужой земле. Люди наверное, бросились бы друг другу в объятия, радовались бы самой мысли: «ты жив, ты вернулся, ты нужен». Говорят, есть у них это чувство — скучать, ждать. Мне оно незнакомо. С эридами всё иначе.

Лаэр встретил меня с привычной ироничной ухмылкой: губы чуть в сторону, взгляд цепкий, скользящий по свежим синякам на моих руках.

— В этот раз ты вляпалась куда глубже, чем обычно. Если решила собрать коллекцию шрамов, могла бы предупредить, я бы приготовил новые мази. Хотя, судя по твоему виду, ты и без меня справляешься… или тебя теперь лечат человеческими способами?

Эсса, с её тяжелым шагом и прямым взглядом, вовсе не «скучала». Её вечно раздражал мой способ возвращаться с охоты не той тропой, которой я уходила. В её глазах я уже умирала трижды: сначала, когда попала в ловушку людей, потом, по слухам, рухнула с башни, и наконец — когда она встретила нас в лесу, она была уверена, что Каин и Теоден не оставят меня живых.